Капралъ - Геннадий Борчанинов

Армия драпала. В спину нам дышали чёрные гусары, постоянно моросил мерзкий осенний дождик, дороги превращались в непролазную грязь. А мы отступали к Неману.

Настроение в армии было почти похоронное. Ещё бы, бросить всё на полпути к победе, оставить вражескую армию зализывать раны. Никто не понимал, глупость это или измена, даже офицеры, а когда с фельдъегерями дошло известие из Петербурга о том, что государыне нездоровится, вся армия затаила дыхание.

Я-то знал, что государыня поправится, и что Пётр и дальше будет ходить в наследниках, а вот у местных такой уверенности не было. Болтали, впрочем, об этом только шёпотом, иначе можно было нарваться на крупные неприятности. «Непристойные слова о здравии» императрицы могли принести проблем не меньше, чем слух о моём происхождении, так что я подобные разговоры пресекал.

Благо, капральские галуны, нашитые на рукава, давали мне возможность пользоваться властью.

Хотя положение у меня было довольно странное. Капрал без капральства, уже не солдат, но ещё и не унтер. В роте четыре капральства, вакантных мест нет, и появиться они могут только в том случае, если кто-то из капралов умрёт или выйдет в отставку, что во время войны почти невозможно.

Так что я пока продолжал нести службу в точности, как нёс до этого, потихоньку перенимая науку Тимофея Иваныча, который взялся за меня, точно за сопливого рекрута.

— Ты, Вася, слушай, что люди-то говорят, да мотай на ус, — втолковывал он мне. — За каждым пригляд особый нужен. С кого строже спросить, к кому, наоборот, добром.

Короче говоря, преподавал ускоренный курс солдатской психологии на живых примерах, и надо признать, психологом он был неплохим. Свои три артели он держал если не в ежовых рукавицах, то достаточно крепко, его уважали и слушались. Меня пока только уважали, а вот с послушанием было не всё так гладко.

Для очень многих я всё ещё был прежним Васей, которого можно попросить написать письмо или разобрать замок фузеи, с которым можно поболтать о пустяках и спросить совета, и даже золотые галуны на моём кафтане не помогали изменить отношение.

Хотя я даже обзавёлся ими не сразу.

Как и всё прочее, нашивки пришлось покупать за свой счёт, у маркитанток, дерущих втридорога. Отдал чуть ли не половину жалованья, но маркитантка по имени Настасья божилась, что это настоящее золотое шитьё, и я купился, а потом весь вечер пришивал их на рукава кафтана и камзола. По образцу, любезно предоставленному Иванычем.

Шить вообще приходилось часто, форма наша после похода и сражения так и норовила расползтись по швам, и её постоянно приходилось латать. Хотя по документам она у всех новая, муха не сидела.

— Ну, Вася, теперь точно муштровать нас начнёшь, — ухмыльнулся Сенька, когда я закончил с вышивкой и разглядывал золотые полоски на рукавах, отличающие меня от простого рядового солдата.

— Думаешь, надо? — спросил я. — Тебе не повредит.

— Давай, Василь Петрович, а то он достал уже зубоскалить, — сказал Егорка. — Кажный божий день одно и то же.

— Слышь, Сенька? Жалуются на тебя, — ехидно произнёс я.

Такие перепалки у нас происходили каждый вечер, беззлобные, мирные. Парни просто выпускали пар, подшучивая друг над дружкой.

— Ну и пущай жалуются, — фыркнул Сенька. — Бить, что ли, будете, господин капрал?

— Егорка, ударь его ты, у тебя рука полегче, — пошутил я.

Посмеялись все, а вот мне было не до смеха, я всерьёз размышлял над заданным вопросом. Бить людей в воспитательных целях… У Иваныча сама постановка вопроса вызвала бы лишь короткий смешок, мол, тут и думать-то не о чем. А я вот думал, понимая, что рано или поздно придётся. И ладно бы придётся бить кого-то чужого, новичков, ещё не забывших вкус мамкиных пирожков, нет же, придётся воспитывать тех, с кем прошёл через огонь и кровь.

Одно только облегчало дело, возрастом я был старше половины роты. Мои ровесники считались уже старыми солдатами, и я воспринимался всеми остальными как старый солдат. Офицеры моего возраста носили уже чин майора или полковника, в зависимости от происхождения и везения.

Поэтому молодёжь слушалась, как привыкла слушаться батьку в родной избе, а вот те, кто послужил чуть подольше и понюхал пороху — проверяли меня на зуб.

— Господин капрал! — окликнул меня на другом привале один из таких старослужащих, Федот. — На минутку!

Мне, пожалуй, повезло, что я попал в артель к Иванычу, а не к ним. Из той артели после битвы осталось пятеро солдат, все служили уже не первый год, а Федот и Ерёма даже ходили бить шведа в прошлую войну. Иваныча они уважали и боялись, а вот меня считали выскочкой, и иногда мне казалось, что это заслуженно.

— Чего тебе, Федот? — остановился я у их костра.

— Да спор у нас вышел, — лукаво улыбнулся Федот, лицо которого было изрыто чёрными оспинами от въевшегося пороха. — Рассудишь нас?

— В чём спор? — хмыкнул я,

— Митька вот говорит, тебе за чёрных гусар галуны дали, — сказал солдат. — Макар говорит, за то, что капитана спас. А Савва говорит, за то, что через лес провёл. Интересно нам, чего это ты такого сделал, что трёх лет даже не отслужил, а галуны повесили.

С подковыркой спрашивал, мерзавец. На лице — улыбка, а глаза льдистые.

— За всё сразу, Федот, — сказал я.

Начали ухмыляться, переглядываться.

— И за кровь? — спросил Ерёма, гадливо улыбаясь.

— За пролитую, — ответил я.

— Мы больше пролили, — пробурчал Макар. — Савву, вон, заштопали и обратно в строй, мол, ходить можешь…

— Я про чужую, — сказал я.

Ответа у них не нашлось, по мне лишь скользнули неприязненными взглядами и я пошёл дальше. Наверное, каждый из этой пятёрки видел себя капралом, как только освободится вакансия, и так бы оно и случилось, назначили бы кого-то из них. Если бы не назначили меня.

Так что мне попросту завидуют. Всё, как всегда, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, обошёл на повороте — жди плевков в спину.

Вечером ко мне подсел Никифор. С таким видом, что я заранее знал — будет что-то просить, и заранее же собирался отказать. Давать ему деньги в