В группе риска - Стелла Римингтон

– Пусть так же будет и дальше. Нам придется играть с этим молодым человеком вдолгую, а это значит – никакого давления с нашей стороны. Сосредоточьтесь на том, чтобы он как следует укоренился. Если он действительно так хорош, как вы говорите, результат будет.

– Если вы готовы ждать.

– Столько, сколько нужно. Он по-прежнему думает, что в следующем году приступит к учебе в университете?

– Нет. Не знаю, сказал он об этом родителям или нет.

Уэзерби сочувственно кивнул, встал и подошел к окну. Посмотрел на реку, а затем развернулся к Лиз лицом.

– Скажите… Как по-вашему, чем бы вы занимались, если бы не работали здесь?

– Странно, что вы спросили, – не сразу ответила Лиз. – Только сегодня утром я задавалась тем же вопросом.

– Почему именно сегодня утром?

– Я получила письмо.

Уэзерби молчал. Его молчание было задумчивым и естественным, как будто в их распоряжении все время на свете.

Сначала нехотя, не зная, сколько ему уже известно, Лиз начала наскоро описывать свою жизнь. Собственная разговорчивость ее удивила; она как будто репетировала заученную легенду. Правдоподобно – и поддается проверке, – но в то же время не совсем реально.

Больше тридцати лет ее отец служил управляющим в усадьбе Бауэрбридж в долине реки Наддер возле Солсбери. Они с матерью Лиз жили в сторожке при усадьбе; там же Лиз выросла. Однако пять лет назад Джек Карлайл умер, а вскоре после того владелец Бауэрбриджа продал имение с торгов. Лес и рощи, составлявшие охотничьи угодья, отошли местному фермеру, а дом с башенками, оранжереями и огороженным парком купил владелец сети садовых центров.

Перед отъездом прежний владелец, великодушный человек, включил в договор купли-продажи условие, по которому вдова бывшего управляющего имела право бесплатно занимать сторожку до конца своих дней и могла выкупить ее, если пожелает. Поскольку Лиз работала в Лондоне, ее мать жила в восьмиугольной сторожке одна, а когда новый владелец усадьбы устроил специализированный питомник, она стала там подрабатывать.

Поскольку Сьюзен Карлайл знала и любила усадьбу, она не могла бы подобрать для себя лучшей работы. Прошел год – и она уже работала в питомнике на полную ставку, а через полтора года и возглавила его. Когда Лиз приезжала к ней на выходные, они долго гуляли по мощеным дорожкам и травянистым аллеям; мать делилась с ней своими планами и надеждами, связанными с питомником. Они бродили по аллеям, обсаженным кустами сливочно-белой и бордовой сирени, вдыхая ее богатый аромат, мама негромко произносила названия сортов, как молитву: «массена», «декен», «красавица нанси», «персика», «конго»… В питомнике высаживали множество белых и красных камелий и рододендронов – желтых, розовато-лиловых, алых, розовых – и целые рощи восковых душистых магнолий. В разгар лета каждый уголок превращался в новое, головокружительное открытие.

В те дни, когда дождь стучал в стекло теплиц и от земли поднимались влажные садовые ароматы, они ходили по металлическим дорожкам в эдвардианских оранжереях, и Сьюзен объясняла различные техники размножения, а ряды черенков и саженцев тянулись до бесконечности.

Мама явно надеялась, что когда-нибудь, в не слишком далеком будущем, Лиз решит покинуть Лондон и посвятить себя управлению питомником. Тогда мать и дочь будут счастливо жить в сторожке, а со временем подвернется и «хороший человек», отдаленно напоминающий рыцаря Ланселота.

Лиз вовсе не противилась этой мысли. Мечта вернуться домой, просыпаться в спальне, где она спала в детстве и проводила дни в окружении светлого кирпича и зелени Бауэрбриджа, соблазняла. Она совсем не возражала и против красивых рыцарей на белых конях. Но на самом деле понимала: зарабатывать себе на жизнь в сельской местности мучительно тяжело и подразумевает намеренное сужение горизонтов. Пока же ее вкусы, друзья и мнения были связаны со столицей, и она не думала, что ей хватит сил постоянно жить за городом. Бесконечный дождь, властные тамошние жительницы с их мелочным высокомерием и четырехколесными повозками, местные газеты, где совсем нет новостей, зато много рекламы сельскохозяйственной техники. Как Лиз ни любила мать, она понимала: ей не хватит на все терпения.

И вот Сьюзен прислала письмо. Она сообщала, что решила купить сторожку. Она собиралась вложить в покупку все свои сбережения, а также все, что заработала в питомнике плюс страховку, выплаченную после смерти мужа.

– Думаете, она пытается заманить вас туда? – тихо спросил Уэзерби.

– В каком-то смысле да, – ответила Лиз. – В то же время это великодушное решение. То есть… сама-то она может жить там бесплатно до конца своих дней, поэтому сейчас думает обо мне. Трудность в том, что, как мне кажется, она надеется на… – Лиз поставила стакан на стол и пожала плечами, – на ответный жест. А я сейчас просто не могу мыслить, как она.

– Есть что-то в тех местах, где ты вырос, – заметил Уэзерби. – Скорее всего, по-настоящему туда уже не вернуться… пока ты не изменился и не сможешь увидеть то место другими глазами. А иногда не возвращаешься даже тогда.

В радиаторе за его столом что-то застучало; слабо запахло разогретой пылью. За окнами контуры зданий расплывались на фоне зимнего неба.

– Простите, – сказала Лиз. – Не собиралась грузить вас своими не слишком важными проблемами.

– Вы вовсе меня не грузите. – Уэзерби задумчиво смотрел на нее. – Вас здесь очень ценят.

Какое-то время Лиз сидела неподвижно, догадываясь о том, что осталось невысказанным, а затем решительно поднялась.

– А – тебя повысили, – отважился предположить Дейв Армстронг, когда спустя несколько минут она вернулась к себе за стол. – Б – тебя уволили. В – несмотря на официальное неодобрение, ты издаешь свои мемуары. Г – ничего из вышеперечисленного.

– Вообще-то, – доверительно сообщила Лиз, – я перебегаю в Северную Корею. Пхеньян в это время года чудесен. – Она задумчиво покрутилась на стуле. – Ты когда-нибудь говорил с Уэзерби о чем-нибудь, кроме работы?

– Нет, – ответил Дейв, медленно набирая что-то на клавиатуре. – Однажды он спросил меня, знаю ли я, какой счет в контрольном матче по крикету, но, наверное, ни о чем более личном мы не говорили. А что?

– Да так. Уэзерби – фигура туманная даже для этого места. Ты так не считаешь?

– По-твоему, чтобы продемонстрировать свою ответственность, ему стоит принять участие в шоу «Большой брат. Знаменитости»?

– Ты понимаешь, что я имею в виду!

– Да, наверное. – Дейв мрачно уставился в монитор. – Слова «Милад-ун Наби» что-нибудь тебе говорят?

– Да. Милад-ун Наби – день рождения Пророка. Кажется, в конце мая.

– Спасибо!

Лиз заметила, что на ее стационарном телефоне мигает красная лампочка. Она удивилась, услышав, что ее приглашает на обед Бруно Маккей.