"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 - Леонардо Падура
Мария встала со скамеечки дома на колесах, наполнила кастрюлю водой и зажгла примус. Все лето она собирала в Рефхалеёэнне травы, миррис и тысячелистник, сушила под потолком и теперь пила вместо чая.
Пить чай ее научила Пернилла. Она его пила, чтобы заглушить голод. Ведра горячего чая безо всяких калорий – в перерывах, когда она пропускала приемы пищи. Для удовольствия – чай, при голоде – чай, запить таблетки – чай.
Мария залила травы кипящей водой – та окрасилась. От чашки к низкому потолку поднимался пар – так всегда бывало, когда мать долго принимала ванну, в ванной комнате часами висел густой пар. Однажды дверь так долго не открывалась, что Мария решила войти. Мать она обнаружила на табурете: махровый купальный халат нараспашку, в руке полная горсть таблеток. Нижняя губа неприятно тряслась. Увидев ее, мать швырнула таблетки в мусорное ведро и легла в постель.
Утром мать ее обняла. Я для тебя стараюсь, дорогая моя. Я так для тебя стараюсь, что иногда мне самой не остается места.
Мария выловила из чашки миррис, обжигая горячим чаем пальцы. Села на скамеечку и стала смотреть на отражение города в темной воде. Двое мертвы. Тем не менее ей было спокойно.
Если большую часть жизни тебя мучают панические атаки, покой ты никогда не будешь воспринимать как нечто само собой разумеющееся, панические атаки не отпускают тело до самой смерти. Мария помнила каждую. Однажды утром она проснулась в «Бабочке», бедра в крови – первые месячные, а матери, с которой можно об этом поговорить, нет. Она оказалась не готова и не знала, что делать с испачканной простыней. Беттина разобралась с происшествием в свойственной ей манере: выдала прокладки и молча поменяла постельное белье. Но на кухне за завтраком поделилась новостью со всеми. Никола поздравил ее и спел песенку. Марию передернуло.
Приступ спровоцировало то, что ее перед всеми разоблачили, – ее личная неуверенность?
Или что-то не то было с успокоительным, которое давали после завтрака и которое, казалось, вторгалось в нее? Как инородное тело, пытающееся разрушить ее изнутри; поселить в голове и теле навязчивые мысли о самоубийстве и клаустрофобию?
Как бы то ни было, у нее случился приступ и пришлось лечь на пол – на живот, чтобы заглушить тошноту и унять холодный пот. Ее вырвало завтраком; пока она пыталась объяснить, что с ней, во рту пересохло. Он приходил, сидел у нее. Слишком близко – стало неприятно, – она отодвинулась, чтобы он ее не касался. Что он сказал? Говорил ласково, гладил ее по лбу, ладони буквально прилипли к ее коже. Не надо бояться, Мария, я тебе помогу. Все снова будет хорошо.
Она мелкими глотками пила чай, горький на вкус и полезный.
Страх, который годами ее калечил, теперь, казалось, остался далеко позади. Как будто смерти исцелили ее истерзанную душу. Стерли грубые руки Беттины и Николы, неуклюже играющего на гитаре, они превратились в слабую рябь. Но ей повезло, что она вышла из системы и смогла сама о себе позаботиться. Теперь все по-другому.
Ей надо его навестить, хотя ее мутило от одной мысли, что придется войти в больницу и поговорить с медсестрами и воспитателями.
Пути назад нет.
* * *
– Тебе что-нибудь?
Эстер де Лауренти старалась говорить вежливее, чем ей того хотелось бы. В Грегерсе было нечто такое, из-за чего иногда ей было сложно – нет, невыносимо – проявлять обычные вежливость и заботу.
– Побыть в тишине и покое – это очень высокие требования?
Грегерс посмотрел на соседа – бедолагу, которого угораздило оказаться с ним в одной палате. Эстер перенесла поднос с грязными тарелками с кровати на столик у стены. Она принесла Грегерсу домашней пасты, а остальное отдала Алену.
– Разве ты не рад, что тебе сделали все анализы и снова можно есть?
– Эти штуки были холодные. – Грегерс натянул одеяло до подбородка, как избалованный ребенок. – И я не люблю макароны!
– Ну извини, у твоей кровати я их не разогрею. Мог бы съесть на ужин куриную грудку, которую дали в больнице, раз домашние равиоли тебе не угодили.
Она задернула занавеску между кроватями, виновато улыбнувшись пациенту, лежавшему на соседней. Слушать чужую перебранку примерно так же весело, как лечить корневой канал зуба.
– Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое, Грегерс, просто скажи. Я здесь не ради удовольствия сижу.
Грегерс ворчал, глядя в темные окна. Затем указал на кресло в углу палаты.
– Побудь еще немножко.
– Ну и ну, как мило с твоей стороны.
Он откашлялся.
– Пожалуйста, останься, Эстер. У меня какие-то глупые мысли появились.
Она знала, что более искреннего извинения от Грегерса все равно не дождешься. Она села в кресло и улыбнулась ему.
– Хочешь мне про них рассказать – про мысли?
Он опустил взгляд.
– Ну, знаешь, выйду ли я отсюда живым. О таком. Не стоит и говорить.
Она помолчала, размышляя, не будет ли ее следующий вопрос неуместным.
– Грегерс, а ты не думал, может, с твоими детьми связаться? Если теперь…
– И речи быть не может!
Грегерс перестал общаться с тремя взрослыми детьми, когда двадцать лет назад развелся с женой; что бы ни было причиной разрыва, рана оказалась настолько глубокой, что ее, видимо, уже ничто не исцелит. Эстер – она сама сразу после родов отдала ребенка на усыновление и не имела возможности с ним общаться – было очень трудно его понять. Не проходило и дня, чтобы она не жалела о том, что отказалась от ребенка, и не мечтала поступить по-другому.
– Я могу просто посидеть и почитать газету, пойдет?
Грегерс благодарно кивнул. Вид у него был усталый.
Она достала из сумочки айпэд и открыла сайт газеты «Политикен». Побродила по нему и нашла последнюю статью о трупах, обнаруженных в фонтанах. У нее была привычка первым делать читать материалы о культуре и криминальную хронику. Вдруг к ней чудесным образом придет вдохновение и она снова начнет писать?
Полиция подтвердила, что, скорее всего, за обоими убийствами стоит один преступник, и искала свидетелей, видевших грузовой велосипед – якобы он имеет какое-отношение к убийствам. Кроме того, просили обратиться в полицию людей, которые знакомы с работниками закрывшегося интерната – двумя медсестрами и поваром по имени Алекс.