"Зарубежный детектив 2026-30". Компиляция. Книги 1-12 - Сара Парецки
— Со мной что-то не так? — спросила она, проводя рукой по коротким, черным с проседью волосам.
— Все в порядке, — улыбнулась я. — Ты отлично выглядишь. Как всегда.
Она взяла меня за руку и повела за собой из комнаты.
— Ты тоже.
Это было неправдой. Но она, наверное, солгала мне машинально. Может быть, она и сама себя обманывала, будто бы я красавица, вся в нее. Но я вовсе не красавица. Более того, мне никогда не хотелось быть красивее. Я ни за что не согласилась бы изменить свою внешность. Я — это я, а многие люди и этого о себе не могут сказать.
Мы спустились вниз. На кухонном полу, испещренном солнечными зайчиками, валялась, растянувшись, наша вторая кошка — черно-белая Молли. Это я ее так назвала, поскольку никто и ничто не вдохновило меня придумать ей менее заурядное имя. Молли поднялась с громким «мяу» и стала тереться о мои ноги. Затем они с Эдгаром удалились через распахнутую в сад дверь террасы.
Мать приготовила нам по чашке эспрессо в старой кофеварке. Я снова отметила про себя, что она становится похожа на бабушку, хотя, скажи я это вслух, мать возразила бы, что они с бабушкой как лед и пламень и между ними нет ни малейшего сходства.
— Как продвигается твоя новая книга? — спросила я, садясь на краешек стола, теплый от солнца.
— Эта книжка будет стоить мне нескольких лет жизни, — ответила мать, умевшая делать драматические заявления самым будничным тоном. Сказав так, она поставила чашки, сахар и апельсиновые бисквиты на поднос, который отнесла на террасу. — Когда ты жила здесь, мне писалось лучше. Теперь недостает нашей прежней спокойной рутины.
— Но не меня?
Еще не успев договорить, я тут же пожалела о своих словах. Неужели я до сих пор обижаюсь, что мать не считает меня существенной частью своей жизни? Мне по-прежнему больно сознавать, что она во мне не нуждается? Что ей подошла бы любая дочь, не важно какая?
— Ох, не обращай внимания, — сказала я, — это просто шутка.
Мать с обидой смотрела на меня.
— Пара бы перестать придираться к словам, Ютта.
Вот как! Странно было слышать такое от матери, которая могла часами спорить по поводу каждого слога.
Я плюхнулась в садовое кресло, откинулась на спинку и глубоко вздохнула. Красота! У меня была единственная причина жалеть о переезде — это вид, открывающийся с террасы. Сочные зеленые холмы, пасущиеся вдали овцы, кривые и редкие фруктовые деревца, будто забытые среди лугов. Хорошо, что мать не стала разбивать здесь парк. Подобно мне, она понимала очарование нетронутой природы. Журчание ручья завершало идиллию. Я заложила руки за голову, закрыла глаза и поинтересовалась:
— Когда у тебя следующая поездка?
— У меня всего пара выступлений. Летом я предпочитаю писать, ты же знаешь, — ответила мать, дождавшись, пока я открою глаза.
Летом. И даже времена года должны были вращаться вокруг ее писанины, которая еще более разрослась после их с отцом развода, будто служа ей защитой от мира, от одиночества, от ее чувств.
Я внимательно взглянула на мать. Мне впервые пришло в голову, что ее сдержанность может быть лишь хорошо укрепленным фасадом, маской, кольчугой… Я кожей ощутила напряжение ее нервов, прущее через стол, как волна. Такое с ней случалось всякий раз, когда она начинала новую книгу. Она словно выпускала щупальца, которыми исследовала каждого встречного, каждое слово, каждый звук и даже каждый запах на своем пути. Говорить с ней в такие минуты было бесполезно, ибо она, физически находясь рядом, мыслями пребывала в неведомой дали.
— Странная вещь с этой новой книгой, — помедлив, сказала мать, — я до сих пор не поняла, кто у меня главный герой, а ведь закончила уже первую главу.
Я кивнула, не зная, что сказать, но зная, что мать не ожидает от меня ответа. На самом деле она разговаривает сама с собой, думает вслух, а тот, кто это слышит, служит ей зеркалом.
«Свет мой, зеркальце, скажи… кто на свете всех умнее».
Нет, я не из этой сказки. У меня не хватит способностей, чтобы исполнять роль Белоснежки. Я бы подавилась первым же ядовитым словом.
— И зачем же ты приехала?
Хороший вопрос. Зачем я приехала? Раньше-то я знала, но потом забыла.
Тело обнаженной девушки лежало в кустарнике. На спине. Руки были вытянуты вдоль туловища, правая нога слегка согнута в колене.
Одна прядь срезанных волос рассыпалась у нее на плече, остальные ветер разнес по округе — волосы запутались в траве, обвили шершавую кору деревьев.
Ее глаза были широко открыты и неподвижно смотрели в небо, будто она умерла, чему-то удивившись.
Ее нашли дети. Брат и сестра десяти и девяти лет. Родители запрещали им ходить в лес, но они не слушались, и вот их постигло ужасное наказание — этой находки они не забудут никогда. Они бросились домой, визжа от страха. С криками неслись напрямик через пастбища, карабкались на изгороди и ползли под колючей проволокой. Во дворе кирпичного завода их остановил один из рабочих. Едва разобрав сквозь всхлипы и слезы, что произошло, он вызвал полицию и сам отвез детей в полицейский участок, где секретарь отпаивала их какао, пока за ними не приехала их мать.
Тело принадлежало девушке восемнадцати лет. Ее изнасиловали и убили. На теле было обнаружено семь ножевых ран. Первый удар стал для нее смертельным. Жертва была родом из Хохенкирхена, близ Экершайма. Она оканчивала школу и жила с родителями. Один из полицейских, прибывших на место преступления, смог опознать ее. Он знал ее родителей и вызвался сообщить им о трагедии.
Ее мать упала в обморок на пороге. Муж отнес ее на диван в гостиной и укрыл одеялом. А вернувшись, хлопнул полицейского по плечу и предложил выпить. Шок, наверное. Будучи в шоке, люди ведут себя весьма странно. Однажды этот полицейский видел женщину, которая, узнав, что ее муж разбился в автокатастрофе, молча пошла на кухню, налила себе тарелку куриного бульона и с жадностью принялась есть, будто умирала с голоду.
Девушку звали Симона. Симона Редлеф. Ее хоронили всей деревней. В истории Хохенкирхена не бывало таких многолюдных похорон. Пришли все ее одноклассники —