"Зарубежный детектив 2026-30". Компиляция. Книги 1-12 - Сара Парецки

Фил не сразу ответил. Сначала он рассказал Теду, каково ему было, когда он вернулся. Как люди ужасно с ним обращались. Нет, не с ним. Просто они так себя вели. Фил возненавидел их заурядность. Их лень. Их нежелание хоть что-нибудь слышать об этой войне. А он все думал — он ведь жизнью своей рисковал ради этих людей. Ради этих придурков. Кошмар!

— И вот что я вынес, Тедди. Американский народ не стоит того, чтобы за него умирали. Просто не стоит, и все тут.

Коган тогда его не понял. Ему был двадцать один год. Он был твердо намерен преуспеть, а по ходу пьесы еще и помогать людям, лечить их. И попутно завоевать весь мир. И все же Тед уважал брата и потому посчитал, что какая-то правда в его словах есть. Когда-нибудь он ее поймет.

Так и случилось. Прошли годы, Коган стал хирургом, пожил, набрался опыта. И все же он по-своему переиначивал смысл тех слов брата. Как-то вечером, после особенно тяжелого дня, он вдруг произнес нечто для себя неожиданное.

— Знаешь, я тут подумал, если американский народ не стоит того, чтобы за него умирали, почему американские граждане стоят того, чтобы их спасали? — спросил он у женщины, лежавшей рядом.

— Все просто, — ответила она, придвигаясь поближе и пристраивая руку у него на груди. — Их надо спасать, чтобы я смогла больше на них зарабатывать.

— Я серьезно.

— И я серьезно.

А теперь эта же самая женщина сидит за столом напротив Теда и грустно улыбается.

— Вспомнила? — спрашивает Тед.

— Да. Я тогда была счастлива.

— А теперь нет?

— И теперь тоже. Но теперь все по-другому.

— Лучше или хуже?

— Просто по-другому.

Тед делает глоток и вытирает рот салфеткой. За последний месяц они много таких воспоминаний вытащили на свет. Когану хочется сделать следующий шаг, но он сразу же одергивает себя. Всякий раз, как Тед слишком приближается к Кэролин, она пугается.

— Что ты знаешь про Мэддена? — вместо этого спрашивает Коган.

— А в чем дело?

— Про его личную жизнь ты что-нибудь слышала?

Кэролин пожимает плечами.

— Мы с ним ходим в одну церковь. Старую такую. На нашей улице. Церковь Рождества Христова. Вернее, это я хожу в ту же церковь, что и он. Но редко. А он — каждое воскресенье.

— Никаких слухов? Гнусных сплетен?

Она качает головой:

— Мэдден свою жизнь напоказ не выставляет. Я не знаю никого, кто общался бы с ним вне работы. Он женат. Двое детей.

Тед достает из нагрудного кармана рубашки сложенную ксерокопию статьи, которую когда-то отдала ему Кэролин. Разворачивает и держит так, чтобы тот, кто наблюдает за ним, мог прочитать заголовок. Несколько абзацев подчеркнуты желтым маркером.

— Перечитай, — просит он Кэролин.

Она берет листок из его рук и быстро просматривает его, бормоча текст себе под нос.

— Ну? — спрашивает она, закончив.

Тед показывает ей на один из отчеркнутых абзацев.

— Смотри. Вот тут написано про врача, который его изнасиловал.

Кэролин кивает.

— Я подумал, может, твоему частному детективу надо бы сюда усилия направить? Пусть отцепится временно от девушки и родителей. Раз уж мы решили следить за всеми, чего бы нам не последить за этим инспектором? У него явно есть стойкое предубеждение против врачей. Мы же не знаем, на что он готов ради того, чтобы меня уничтожить.

— Думаешь, он решится нарушить закон?

— Не знаю. Я вообще мало про него знаю.

— Изнасилование и вправду было, — говорит Кэролин. — Я уже заставила детектива все разнюхать. Врача, который лечил его в детстве, уволили.

— Он жив?

— Умер несколько лет назад. Так ты что, этим занимался, что ли? И это ты от меня скрывал?

— Нет.

— И ты мне ничего не расскажешь? Даже не намекнешь?

Тед качает головой.

— Слушай, Тед, я чего-то не понимаю.

Он опускает глаза, чтобы избежать ее сердитого взгляда. Ковыряет вилкой остатки салата с курицей по-китайски и говорит:

— Я не пытаюсь манипулировать тобой. Просто дай мне пару дней, чтобы во всем самому разобраться. Я тебе скоро расскажу. Честное слово!

11 мая 2007 года, 17.28

Лежа в постели, как сейчас, например, или занимаясь в качалке, или переходя из класса в класс, Джим неожиданно вспоминает ту ночь. Как в кино. Вот Воткинс ухмыляется, как маньяк. Вот безжизненное лицо Кристен. Вот пятно крови на постели. Вот грохочет музыка «The Chemical Brothers». Мелькают и через секунду исчезают разрозненные кадры.

Не то чтобы эти картинки его преследовали. Нет, особенного груза вины Джим не ощущает. Когда человек кончает жизнь самоубийством, ты больше всего жалеешь о том, какие слова ты сказал накануне, а не о том, что было давно. Но в последнее время картинки стали ярче, и мелькают они чаще. От них никуда не деться и не избавиться. И Джим вспоминает слова Воткинса. Насчет того, что мертвые ничего не помнят, но зато они имеют гнусную привычку не давать забыть живым.

На прошлой неделе Джим с завистью наблюдал, как Фляйшман редактировал на «маке» видеозапись. И показал Джиму, как можно подвести курсор к определенному моменту истории, нажать на кнопку мыши, перетащить отмеченный кусок в другое место, снова кликнуть мышкой, нажать «удалить» — и вуаля, истории как и не было.

Джим представляет, как он отредактировал бы свою историю. Всего-то и надо, что вырезать пару кусков минут по пять, не больше. И все было бы нормально. Так, как и должно было быть. Хотя, конечно, того, что случилось потом в доме доктора, уже не удалишь. Это не его запись.

А может, и его. Воткинс бы сказал, все зависит от точки зрения. А еще он, глядя на эту запись, сказал бы — смотри, это она во всем виновата, она сама этого хотела. Она первая его поцеловала. И потом, может, она и не соображала ничего, но сознания-то она не теряла. Ну, во всяком случае, поначалу.

Иногда Джиму очень хотелось ей рассказать. Только не про Воткинса. Может, она бы его простила. Он даже предложил это Воткинсу. Типа,