Современный зарубежный детектив-23 - Шахназ Сайн
Карни подъехал к дому; Фредди расхаживал туда-сюда по противоположной стороне улицы. Ни Карни, ни Элизабет не ожидали его увидеть — Карни встревожился, а Элизабет обрадовалась.
— Фредди, — сказала Элизабет, — давно не виделись.
— Как делишки, леди? — Фредди обнял невестку и устроил шуточную пантомиму, стараясь не задеть ее огромный живот.
Карни взял на руки Мэй, Фредди чмокнул ее в щеку. Племянница сонно взглянула на него из-под отяжелевших век.
— Только не разбуди ее, — попросил Карни.
Фредди насупился.
— Я же не пугало какое, — ответил он.
— Подожди, я отведу девчонок наверх, — сказал Карни.
Когда дверь закрылась, он обернулся. Фредди исчез. Когда Карни вернулся, брат дожидался его на другой стороне улицы, на крыльце дешевой гостиницы. Там был пожар — какой-то наркоман курил в постели, — и в пустых окнах теплилось зарево углей.
— Я увидел, что у вас свет не горит, и решил подождать.
Фредди окинул взглядом улицу и дрожащей рукой поднес к сигарете «Зиппо».
— Что случилось?
— Артура убили.
7
Порой в его мыслях являлась дорога за поворотом: ухабистая, извилистая, исхлестанная дождями, окутанная темно-зеленой пеленой джунглей, тянущих к ней когтистые лапы. И тут же распадалась. Перчик слышал, как парни поют:
Все инженеры живут в пещерах,
У них волосатые уши.
Зад подтирают разбитым стеклом
Эти пропащие души.
Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» — позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, — но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.
Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», — говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.
В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики
«Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш — их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано — и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.
Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст — в «Кинни» и в таверне «Альказар» — и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.
В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.
В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах — в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело — верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое — просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.
Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех — киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно — вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.
Ночью землетрясения Перчик решил, будто сам дьявол явился по его душу из преисподней, но потом вспомнил, что не верит ни в дьявола, ни в тех, кто на небе, и снова уснул.
Дома у Перчика было два