Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
«Как нас пронзил и как нас захватил ветер истории. Какая же это огромная, огромная волна энтузиазма, какая готовность действовать. „Дерьмо“, — скажет наш скептик. „Необходимое дерьмо“, — надо будет ответить ему».
Гильермо, напротив, спокойный, иногда даже умиротворённый, казалось, руководствовался больше интуицией тела, чем рассудком. А тело тоже ошибается, и так Гильермо оставлял за собой след из незавершённых узлов в своих делах. Старший брат приходил в ярость — в большинстве случаев справедливо, — но не всегда, учитывая и собственные промахи.
Вспоминает Рейно:
«В моём доме много читали. Злые языки финской общины говорили, что если у нас не кончались печатная бумага и сигареты, значит, у нас было всё необходимое.
Мой отец, не будучи ненасытным читателем, читал всё и имел — как мне кажется — удивительные вкусы и предпочтения. Он, будучи далёк от какого-либо антисемитизма, восхищался Уго Вастом, которого считал своим проводником в „обычаи и нравы аргентинцев“, как сказал бы какой-нибудь европоцентричный антрополог. Леопольдо Луго́нес был его любимым поэтом, и, думаю, у нас были все его книги. Альфонсина Сторни и одна уругвайка, имя которой сейчас не приходит мне на память, Киро́га, Хуан Хосе Монета, Хосе Эрнандес, Облига́до и так далее.
Я прочитал „Войну и мир“ в двенадцать лет. Зачем — не знаю, но прочитал».
(Хуже со мной — я прочитал «Преступление и наказание» в четырнадцать и воспринял его почти как детектив; только при втором прочтении, в пятьдесят, мне кажется, я его понял.)
«Мой отец ценил классическую музыку. Моя мать — не очень. Гильермо обладал исключительной ручной ловкостью. Он был прирождённым художником и скульптором».
Это мне известно: я всегда восхищался этим талантом, который проявлялся и в домашних делах. Помню день, когда он пригласил меня на ужин, и, пока готовил великолепное рагу, начал разделывать ножом свежих анчоусов, которых потом солил. Он разговаривал и улыбался, не останавливая рук, вычищая ножом чистейший хребетик маленьких рыбок. Тогда ему было лет шестнадцать.
Семья необычная, без сомнения, но это не объясняет, почему она была особенной, и я не собираюсь этого объяснять. ПРТ был особенным и привлекал оригинальных людей, и одновременно эти люди делали особенным сам ПРТ. И что ещё труднее понять, хотя легко показать: такие чувствительные натуры, как эти братья, открытые умы, постоянно обращённые к знанию, с особенно критическим мышлением, как у Рейно, делили активистскую жизнь с десятками посредственных, догматичных или узколобых товарищей. Какие внутренние и внешние силы заставляли такие разные духи и личности бороться вместе за революцию до последних последствий?
«В любом случае я горжусь тем, что был частью рядов тех, кто хотел взять небо штурмом».
С другой стороны, рациональность Рейно — это его самооборона. Это дамба, сдерживающая эмоциональную энергию, которая, однако, даёт трещины повсюду. Это психическая структура, построенная из «должен быть», чтобы дать волю «хочу сделать», страсти, которая, кажется, не может уместиться в теле. И отметим, что тело это, мягко говоря, не маленькое…
Гильермо был всем этим тоже, но с меньшей «бурностью». С меньшей экзистенциальной тревогой, с большей гибкостью, позволяющей плыть по течению вещей, как подобает хорошему художнику. Его нельзя назвать «фаталистом», скорее, он обладал мексиканской космогонией в том смысле, что «что придёт — то придёт». Он вступил в движение гораздо позже своего брата и не был «вербован» им. Напротив, Рейно, отечески настроенный, не хотел видеть в Гильермо взрослого активиста. «Гильермо занимается другими делами». Сколько из нас видели своих младших братьев как детей, ещё незрелых для великой ответственности, которую мы, «зрелые» двадцатилетние, брали на себя.
Рейно не знает — возможно, даже не верит в это сегодня, — но он — парадигма ПРТ, и именно поэтому один из его самых беспощадных и дерзких критиков. Разумеется, можно с полным правом сказать, что все мы такие. Но здесь речь идёт о том, чтобы избавиться от стереотипов, не доверять формам, чтобы спасти содержание. И в этом смысле, и в более широком, можно сказать, что Рейно — парадигма поколения. Этическая последовательность с противоречивой практикой. Свободолюбивый дух с авторитарными методами, которые Рейно осуждает, не переставая брать на себя ответственность.
«Есть одна вещь, которая меня интересует. Человек и его обстоятельства, изменение в человеке при изменении обстоятельств. Абсолютная случайность изменений. Другими словами: ветер истории захватывает нас и превращает. Но из каких исходных точек? Ты и я могли бы закончить, при других обстоятельствах, монахами, верхом на Росинантах, может быть, учёными или преподавателями. Но никогда, ни в каком случае, мы не стали бы ловкачами.
Мы совершили почти все преступления, предусмотренные Уголовным кодексом (за исключением сексуального насилия, по крайней мере в моём случае), и десять лет обхода закона не оставили ни малейшего следа. „Мы остаёмся почти примерными гражданами. Лучше бы быть примерными революционерами“».
Помню, как началась наша дружба. Как я уже говорил, я познакомился с ним у него дома, когда Гильермо занимался со мной по химии. Это была мимолётная встреча, и один её эпизод не очень понравился мне, тогдашнему нетерпимому атеисту: мы сидели за столом на веранде маленькой гостиницы на улице Маццини, окружённые невыносимыми химическими формулами, которые Гильермо читал, как иероглифы, когда появился Рейно, которого представил его брат. Рейно сел и поговорил несколько минут — достаточно, чтобы сочетать вежливость и сдержанность. Тем не менее короткое время не было тривиальным. Мы заговорили о существовании. В какой-то момент он сказал что-то вроде: «В любом случае важно иметь религию». Спустя годы мы оба работали на предприятии Cometarsa. Среди тысяч рабочих мы пересекались лишь несколько раз. Меня удивил день, когда он подошёл ко мне на рабочем месте и сказал — на том несколько загадочном языке, которым обычно пользовался: «Да, я охочусь за Святой семьёй». Я вздрогнул, вспомнив ту единственную беседу и свои религиозные предубеждения, и ответил с тем же формализмом: «Вы имеете в виду священную книгу или труд Карла Маркса по политической экономии?» Он усмехнулся, усиливая иронию: «Разумеется, Маркса». (Заметьте,