Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дмитрий Болтунов

* * *

– Вы не понимаете! – я старался говорить спокойно, – мне правда не нужна скорая помощь! Поставьте мне три, и больше мы с вами не встретимся.

Руководитель учебной практики с усмешкой откинулся на стуле и скрестил руки.

– А потом мне будут рассказывать о фельдшере-убийце, а я буду краснеть? Хорошо придумали. Вы правда полагаете, что первый с таким запросом?

– Евгений Олегович, не знаю, первый или нет, но я работаю хореографом в команде олимпийского резерва. Мне вообще вся эта медицина никуда не уперлась.

Евгений Олегович снова усмехнулся.

– Дима, нет, – он жестом указал на лежащий на столе лист бумаги, – записывайте себя в график, или я поставлю вас так, как удобно мне.

Внутри меня все клокотало от злости. Вот как можно не понимать, что мне это все не нужно?! Почему надо быть таким упрямым бараном?

Я артист балета, хореограф, работаю со спортсменами – со сборной города! – и мне придется ездить за сорок километров от дома на какую-то идиотскую практику и развозить бомжей по больницам.

– Гребаный… – я пытался сделать невозможное. Тренировки, дежурства в больнице и теперь еще вот это. Как ни крути, но сном придется пожертвовать. Семь дежурств в больнице, семь на скорой за месяц и еще минимум три тренировочных дня в неделю. Точнее, ночи. Так получилось, что тренировки начинались в восемь вечера и заканчивались в районе полуночи. А днем еще индивидуальные занятия… Где-то в подсознании шевельнулась паническая мысль: «Я не вывезу». «У тебя нет вариантов», – возразил внутренний зануда. А я только вздохнул и передал этот нереальный график руководителю практики. Пусть теперь он поломает голову.

– Вот график. Но я никогда не приду работать на скорую помощь! – довольно резко ответил я, выходя из кабинета.

Евгений Олегович только усмехнулся, ставя подпись на графике.

* * *

– В общем, вот тебе список анализов и документов. Придешь, когда все соберешь.

Список был весьма внушительным. Похоже, предстоял длинный и сложный квест по прохождению медицинской комиссии, сбору справок из наркологии, психиатрии и кучи других ведомств.

– Что, больница достала? – внезапно спрашивает Евгений Олегович. От этого вопроса нижнее веко у меня дернулось.

* * *

Месяц практики пролетел почти незаметно. Честно говоря, я думал, будет хуже. Под конец моя гипертония расшалилась, но это же не так страшно, правда?

Но вот то, что началось дальше… Сущий мрак.

Больницу, где я работал, перепрофилировали под болезнь-которую-нельзя-называть, и все мы немного ахнули. Я никогда не забуду забитые палаты. Это был момент, когда никто не знал, что делать, как лечить, помогать, ухаживать. Мы не понимали, с чем столкнулись и какую использовать стратегию. Были похожи на космонавтов в этих жутких костюмах.

Я помню, поступила бабушка восьмидесяти пяти лет. Очень худая, казалось, ее привезли из прошлого, прямиком из Освенцима. На контакт не шла, сама не шевелилась. Только стонала и выкрикивала бессмысленные фразы. Она была вся в пролежнях: пятки, икры, крестец, лопатки, локти, колени. И я впервые в жизни увидел пролежни на лице. Там они еще не начали гнить, но уже появились. Честно говоря, меня это повергло в шок. Кормить бабушку приходилось жидким и практически насильно, поить тоже. Мы с медсестрами переворачивали ее каждые два часа, чтобы хотя бы как-то облегчить состояние.

Когда я пришел на смену через пару дней, пациентка уже была в сознании, сама ела, пила и разговаривала. И поведала свою историю…

Приехала к сыну в город из какой-то богом забытой деревни с целью лечения сердца. Сын ее принял, забрал пенсию, пообещал все устроить и исчез из поля зрения на несколько дней. А мать ждет сына: денег нет, куда пойти в чужом городе, не знает, куда обращаться – тоже. Сын вернулся домой через четыре дня, пьяный, без денег и сильно злой. Он толкнул мать, та упала и сломала шейку бедра. Скорая отвезла в ближайшую больницу, где бабушка заболела ковидом и попала к нам. Выхаживали, как могли – пролежни начали затягиваться, она была в сознании, даже двигаться пыталась. Но… все равно умерла. Обширное поражение легких, ослабленный организм…

Или мужчина, сорок три года. Умер, сердце вроде завели, но в реанимации скончался. Женщина с анемией. Другая – с бронхиальной астмой. Молодой парень. Просто сгорел… Многих уже начинаю забывать. А кого-то еще помню. Да и то, я практически всю первую волну сам пролежал с ковидом – тот самый мужчина сорока трех лет одарил.

Вторая волна была еще ужаснее. Я ее почти забыл – целый месяц прошел, как в тумане. Помню нескончаемый круговорот: утром разнести еду, покормить, отвезти на КТ, сделать гепарины, инсулины, разнести обед, накормить, проверить кислород, начать проверять истории, снова гепарины и капельницы три раза в день, инсулины, раздать ужин, накормить, набрать капельницы на вечер, сделать гепарины, истории, провести исследование жизненных показателей, помыть и поменять памперсы лежачим (хорошо, если есть санитары), проверить назначения анализов, собрать пробирки, распечатать назначения и готовые результаты, сделать обезболивание, кому требуется… Заканчиваешь – уже почти два часа ночи. С вечера готовишься к утренним капельницам и назначениям. В четыре утра начинаешь набирать, в пять – ставить капельницы, в семь – проводить исследования, снова истории… А ведь ты еще в костюме, и пациенты разные: хамят, грубят, без сознания, с деменцией… А еще они умирают. Конвейер.

«Александра Леонидовна, я больше не могу так. Скоро сломаюсь», – сообщение улетело моему педагогу по реанимации, и я уснул, потерявшись в числах и днях недели.

* * *

– Дима, Вы не можете работать в ковидном госпитале и с детьми.

– Я понимаю.

Заведующая отдела кадров академии фигурного катания смотрела на меня и явно чего-то ждала. Солнце светило ей в спину, и тень падала на лежавшие на столе бумаги.

– Я должен уйти из больницы?

Она кивнула и извиняющимся тоном продолжила:

– Вы же понимаете, что мы не можем рисковать детьми? Ваши постоянные контакты с больными могут привести к катастрофе.

– Понимаю.

– Это хорошо, что понимаете. Тогда надеюсь на ваше благоразумие.

* * *

– Да, не без этого, – уклончиво ответил я, отводя взгляд. – Устал.

Повисла тишина. Евгений Олегович понимающе кивнул и закончил разговор:

– Не забудь диплом о переподготовке, и я тебя жду. Удачи.

Первый рабочий день на новом месте – всегда стресс. А если еще по новой специальности – это повод, чтобы перед выходом живот скрутило и всю долгую дорогу до работы не отпускало. Да, похоже, и мне не чужда