Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми
Через год после переворота, приведшего его к императорской короне, Наполеон III занялся преобразованием Булонского леса в парк в английском стиле с живописными озерами, водопадами, холмами и зоопарком в северной части. Затем вместе с бароном Османом он осуществил амбициозный план по перестройке средневекового города. Изменения были колоссальными. «В каждом квартале, – говорилось в изданном в то время путеводителе для путешественников, – на каждом уровне Париж поражает воображение своей новизной».
В те несколько лет, пока продолжалась реконструкция, Осман встречался с императором почти ежедневно. По воле этих двоих в Париже было снесено 20 тысяч старых и построено 30 тысяч новых зданий. Осман убедил Наполеона III в том, что Париж должен стать центром интеллектуальной и художественной жизни, поэтому новые театры имели приоритет над фабриками, перенесенными теперь на окраины города. Париж с его опереттами, театрами марионеток и кафешантанами стал европейской столицей развлечений и удовольствий.
Модернизированный рынок с восемью новыми павильонами появился в квартале Ле-Аль, так называемом «чреве Парижа»[30]. Позаботившись и о другом связанном с чревом процессе, Осман создал новую систему канализации (водостоков) – настолько впечатляющую и инновационную, что она превратилась в туристическую достопримечательность. Также были разработаны две новые системы водоснабжения. Для первой из них, поставлявшей в город питьевую воду, был построен новый акведук: вода из реки Ван заполняла огромный резервуар, а затем сотни километров новых труб распределяли ее по всему городу. Для мытья улиц и полива парков и садов воду – с помощью второй системы – брали из Сены и одного из ее притоков, реки Урс.
Длинные и широкие бульвары барона Османа (их общая протяженность составляет более 64 километров) были попыткой выровнять изгибы Парижа, модернизировать его инфраструктуру и избавиться от наиболее устаревших элементов городской застройки. Эти длинные прямые улицы, обрамленные зданиями из камня кремового цвета, построенными по единому образцу, и новыми тротуарами, создавали ощущение величественной красоты, а также визуально формировали новый городской ландшафт и перспективу.
И все же «элемент хаоса», под которым подразумевалась реальная жизнь реальных людей, находящихся внизу социальной лестницы, отбросить было не так легко. Несмотря на всю свою привлекательность в глазах иностранцев и почти два десятилетия стабильного правления, Париж все еще был расколот классовым неравенством. В политическом отношении он был более нестабилен, чем могли себе представить даже местные жители. Проект Османа стал мощным стимулом для экономики и в том числе принес выгоду многочисленным рабочим. Однако вместе с тем люди, переселенные в другие кварталы, утратили связь со своими соседями, лишились привычного жизненного уклада, а часто и средств к существованию. Они чувствовали себя обиженными и страстно желали вернуть «свой город». Латинский квартал гудел от гнева студентов, жизнь которых и без того не отличалась стабильностью и спокойствием. Рабочую бедноту переселили в Бельвиль и на Монмартр, где в кафе и домах собраний с каждым годом все громче звучали антиправительственные, антиклерикальные и антибуржуазные заявления.
Те, кто ненавидел императора – будь то рабочие, политические диссиденты или художники, которых душил существовавший порядок, – вместе с ним презирали и тяжеловесную имперскую эстетику. Она проявлялась повсюду – в эстетических предпочтениях жюри Салона, в общественных зданиях и статуях, в массивной, богато украшенной громаде еще не достроенной Оперы Шарля Гарнье, фасад которой был с большой помпой продемонстрирован публике на Всемирной выставке 1867 года. Описанная писателем Луи Вейо как «чудовищный плод, зачатый в ночных оргиях»[31], Опера Гарнье, строительство которой началось в 1862 году, стала самым ярким архитектурным памятником Второй империи. В глазах республиканцев, однако, она воплощала собой коррумпированность и безвкусицу империи Наполеона III.
Стоя на террасе, Берта могла видеть сверкающий золотой купол Дома инвалидов, а вдалеке – недавно отреставрированный Нотр-Дам. Повернувшись налево и заглянув за шпиль церкви Святого Августина (открытой только в прошлом году), она могла разглядеть район Батиньоль у подножия холма Монмартр – примерно в часе ходьбы от дома. Она знала, что где-то там по пятницам Эдуард Мане вместе со своими спутниками и последователями собирались в Café Guerbois – вечно окутанным дымом бильярдном клубе, ставшем главным штабом для художника и его блистательного окружения. Берта завидовала тем вечерам в Café Guerbois, молодым художникам и писателям, проводящим время с Мане (большинство из них были республиканцами), откровенным разговорам о живописи и политике.
Мане был душой компании. Его друг, журналист Теодор Дюре, описывал его как «переполненного живостью… веселостью, энтузиазмом, надеждой, желанием пролить свет на новое в искусстве, и все это привлекало к нему». Он был весьма хорош собой: имел высокий лоб, носил светлую бороду, а волосы зачесывал назад. Хотя одевался он весьма элегантно, вести себя ему нравилось несколько небрежно – откидываться на спинки диванов или сидеть на полу, скрестив ноги. Говорил он с нарочитой грубостью, как бы отмахиваясь (с сознательной иронией) от манер высшего буржуазного класса, к которому принадлежал. Казались противоречивыми и другие его черты. Он был свирепо независим и в то же время держался обезоруживающе непринужденно, был учтив, но при этом щедр и искренен. Под внешним лоском уверенности он оказался довольно уязвим. Его манера общения временами приводила его собеседников в бешенство – многое, казалось, просто отскакивало от него, как будто ничто не могло его задеть. И вместе с тем вполне возможно, это была лишь маска, и за чарующе сложным фасадом скрывались сомнения, стыд и страсти.
В немалой степени подражая идеям своего близкого друга, Шарля Бодлера, Эдуард считал себя фланером – насмешливым отстраненным наблюдателем за постоянно меняющим облик городом, прорицателем его скрытых связей. Прогуливаясь по Парижу, он заглядывал в шикарное кафе Тортони на Итальянском бульваре, известное своим бархатистым мороженым, или в Café de Suède, место встречи радикалов, журналистов, художников и писателей. Вместе со своей женой Сюзанной и сыном Леоном он жил на улице Санкт-Петербург, рядом с недавно расширенным железнодорожным вокзалом Сен-Лазар. Это была уютная резиденция, где они жили под одной крышей с овдовевшей матерью Мане, Эжени-Дезире Мане.
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 125 стр.