Японское Аненербе. Оккультизм и супероружие на службе империи - Юми Мацутои
Когда меня попросили заняться ее наблюдением, я не сразу поняла, как ее состояние может быть связано с возможностями, выходящими за рамки обычного. Но как врач, я должна была исследовать.
Эксперименты с Сумико были довольно простыми. Я помню, как в первый раз мы с ней сидели в одной из уединенных комнат, где я должна была проверить ее способности к восприятию объектов, которые она не видела. Это был кабинет, оборудованный большим столом, усыпанным бумагами и мелкими предметами, которые я в тот момент перемешивала и переставляла в разные места.
Я попросила ее сесть перед доской и внимательно смотреть на меня. На доске я написала несколько иероглифов, которые она не могла видеть. Они были не из обычной письменности, а из специально созданных для наших экспериментов символов. Затем я попросила ее рассказать, что именно я написала, не глядя на доску.
Сумико, уставшая, почти не открывая глаз, начала говорить, не поднимая взгляда. Удивительно, но она начала точно воспроизводить символы, даже если она не могла их видеть. Я снова перепроверила ее ответы – и они снова совпали с тем, что я написала. Невозможно было поверить, но факт оставался фактом: девушка, не имея возможности увидеть, четко прочитала и воспроизвела на память сложные иероглифы.
После этого эксперимента я попросила ее следить за перемещением нескольких предметов, которые я расставила на столе. Это были совершенно обычные вещи – ручка, чашка, карандаш, небольшая книга. Я завязала ей глаза и переместила их по столу, а затем попросила ее сказать, что и где лежит. Она назвала каждую вещь, как если бы знала, где они были. Когда я подвела ее к другим предметам, похожий процесс повторился. Я была поражена ее точностью.
Сумико не проявляла особой активности, а ее лицо оставалось индифферентным, как будто она не придавала особого значения происходящему. Каждый раз, когда я завершала эксперимент, она опускалась на стул и возвращалась в свое состояние полудремы. Сложно было понять, что именно происходило в ее разуме. Она не была слишком чувствительной или эмоциональной. Она даже не казалась особенно заинтересованной в том, что я просила ее делать.
Я вела записи, фиксируя ее ответы. Но чем больше я наблюдала, тем сильнее становилось ощущение, что я наблюдаю не за обычным человеком, а за кем-то, чьи способности не укладываются в привычные рамки научного понимания. Казалось, что за ее мягкими чертами лица и замкнутым поведением скрывается нечто гораздо более сложное, чем я могла бы понять на тот момент.
Однако эти эксперименты были лишь частью работы, которая с каждым днем все больше ставила передо мной вопросы. Мне приходилось составлять отчеты, отмечать любые аномалии и статистику, но сама я все еще не могла полностью осознать, к чему эти исследования должны были привести. Все оставалось смутным, невидимым, как если бы я была частью чего-то гораздо более сложного и опасного, чем просто исследование психики человека.
Февраль-март 1933 года. Столкновение с неведомым
Февраль 1933 года встретил нас прохладными днями и холодными ночами. Солнечные лучи редко пробивались сквозь плотные облака, а ветер пронизывал до костей. В такие дни лаборатория становилась для нас убежищем, где мы могли забыть о непогоде и посвятить себя исследованиям.
Тот февраль стал переломным моментом в моей карьере. После месяцев работы с пациентами и проведения не самых сложных экспериментов, меня наконец допустили к исследованиям, которые, как я теперь понимаю, представляли собой ядро всей программы. Эти эксперименты, как и многие другие, проводились исключительно ночью, в особом помещении, скрытом от глаз большинства сотрудников больницы.
Помещение было поистине странным. Это был большой кабинет с высокими потолками, где широкие затемненные окна в деревянных рамах, обитых свинцом, казались не просто элементом декора, а необходимостью для защиты от чего-то гораздо более опасного, чем обычный свет. Местами, в углах, на стенах можно было заметить следы химических ожогов и пятна, которые возникли, видимо, в ходе предыдущих опытов. В комнате стояли странные электроприборы: большие генераторы тока, электрические дуги, тяжелые кабели, которые были подключены к неведомым мне устройствам. Все это напоминало больше научную лабораторию, чем больничный кабинет. Я уже не удивлялась, что меня пригласили именно сюда. В тот момент я еще не осознавала всей опасности того, что мне предстоит увидеть.
Один из самых повторяющихся экспериментов, который я наблюдала, был поистине странным. В центре комнаты на полу стояла большая керамическая колба, в которой находился карбид кальция. Над ней располагалась электрическая дуга или два электроконтакта.
Я стояла рядом, когда один из специалистов – вероятно, инженер, обслуживавший эти установки, – аккуратно засыпал карбид в колбу и заливал ее водой. Почти сразу же воздух наполнился резким запахом ацетилена, и я видела, как над колбой образуется вспышка. Это было началом эксперимента.
Иногда ничего не происходило, колба оставалась пустой, и мы должны были начинать заново. Но в редких случаях происходило чудо. Над колбой в районе электродуги или между двумя контактами начинал медленно образовываться маленький пульсирующий шарик синего цвета. Его свечение было холодным и ярким одновременно, создавая странный эффект, как если бы вся комната стала немного тусклее, а пространство вокруг шара становилось искаженным, как в бреду.
Доктор Камия, как всегда сдержанный и невозмутимый, пояснил, что это искусственная шаровая молния. Он говорил об этом с таким уважением и серьезностью, что я не могла не почувствовать, как вся атмосфера в комнате меняется. Я не понимала до конца, что происходило.
Каждый раз, когда шар появлялся, он сохранялся в воздухе не более 10–15 секунд. После же он гас. Но мне быстро стало ясно, что эти мгновения, короткие и яркие, были