«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

Первые четыре строфы «Когда я умру, перестану…» описывают грядущие похороны поэта. Гейнеобразная ирония направлена как на обряд, так и на ушедшего:

Завершается фрагмент недоумением покойника: «Кого это нынче хоронят? / Неужто в гробу – это я?», явно отсылающим к вопросу из «Перед зеркалом»: «Неужели вон тот – это я?» [Ходасевич: 174]. Ориентация на «Перед зеркалом» организует следующие четыре строфы, в которых обрисованы стадии жизненного пути: детство; уход на войну; фронтовые будни, где герой представлен в трех ипостасях – поэта, солдата и счастливого любовника:

Этим, однако, роль Ходасевича не исчерпывается: тематической перекличке с «Перед зеркалом» сопутствует метрико-рифменная (трехстопный амфибрахий с холостой третьей строкой – XаYа) с не менее известной «Балладой» («Сижу, освещаемый сверху…» [Ходасевич: 152]). Размер с его ироническими семантическими обертонами, разумеется, восходит к Гейне, но это не отменяет значения «Баллады». Напомним: «“Баллада” Ходасевича ‹…› полнее всего ложится в рамки “гейневской” традиции (русского трехстопного амфибрахия. – А. Н.) – “сон” (или, точнее, “видение”) в контрасте с “бытом”; даже неполная рифмовка ‹…› намекает на привычные переводы из Гейне. В то же время заглавие “Баллада” решительно обращает читателя в другую сторону; а центральная тема “музыка” и финальный образ “Орфей” делают стихотворение если не песней, то стихами о песне» [Гаспаров, 1999: 149]; (о «гейневской» традиции метра и ее вариантах – «память», «сон», «быт» см. там же на с. 132–140).

Кроме гейнеобразности (контраст быта и сна-видения; как сон может пониматься весь текст, но в последней строфе предсказующее видение превращается в сон-смерть: «Тогда захочу я проснуться, / Да веки открыть не смогу» [459]), здесь есть и тема судьбы поэта (у Ходасевича поэт одолевает собственную земную природу в творческом акте, у Самойлова переходит в инобытие, не исполнив – или не вполне исполнив – свою миссию: «Ведь я же не все еще сделал!»), и прямая отсылка к одному из самых известных образчиков жанра, название которого стало у Ходасевича заглавьем.

Название у Ходасевича двупланово. С одной стороны, оно напоминает о жанре романтическом, исходно англо-шотландском (что поддержано метром), с другой – о бытовавшем в романских средневековых поэтических системах (balada – провансальская плясовая песня; ср. финальный мотив мирового танца).

У Самойлова отсылка к балладной традиции возникает в открывающей ряд припоминаний пятой строфе, вариантом которой начинается «Из детства». Сравним:

и

В первом случае введение цитаты (синекдохически заменяющей весь текст Пушкина) сопряжено с переплетенными темами смерти, которая буквально обрамляет стихотворение, движущееся от «Когда я умру, перестану / Любить, ненавидеть, дышать…» к «Тогда захочу я проснуться, / Да веки открыть не смогу…», предчувствия и судьбы поэта. В «Из детства» слово «поэт» отсутствует. «Бренность мира», неминуемость всеобщей гибели, возникает лишь в предпоследней строке и словно бы без мотивировки. Плач ребенка может показаться лишь следствием недуга, а стихотворение в целом – воспоминанием о конкретном эпизоде, пусть печальном и пугающем, но с хорошим концом (ведь если бы «я» тогда не выздоровел, то и вспоминать бы о случившемся было некому). На деле смыслы, заявленные в «Когда я умру, перестану…», не уничтожены, но убраны в подтекст.

Ассоциативная связь мотивов «детство», «пение (= поэзия)», «бренность мира» держится на пушкинской цитате: баллада, которую не только Самойлов, но и его потенциальный читатель знают с детства, повествует о смерти и вещем (поэтическом) даре. Хрестоматийная цитата предстает не равной себе, строка четырехстопного пушкинского амфибрахия превращена в стопу и строку амфибрахия трехстопного: поэтическая формула разом оказывается и старой, привычной, и резко выделенной. Пушкинское присутствие в стихотворении не ограничивается одной цитатой. Хотя в «Из детства» речь идет о прошлом, все глаголы здесь даны в форме настоящего времени.

Использование настоящего исторического идет от зачина «Песни о вещем Олеге», в тексте которой, несмотря на богатство системы времен и наклонений, эта временная форма зримо доминирует. В повествовательной части «Песни…» на шестнадцать глаголов прошедшего времени приходится девятнадцать настоящего исторического. При этом в ряде случаев форма прошедшего времени не имеет альтернативы: ею описываются события, предшествующие тем, о которых говорится в настоящем историческом («Их села и нива за буйный набег / Обрек он мечам и пожарам», «Давно уж почил непробудным он сном», «Могучий Олег головою поник / И думает…», дважды – «Они (Бойцы) поминают минувшие дни / И битвы, где вместе рубились они»). В речи кудесника также превалируют формы настоящего времени (ими передаются либо вечные состояния – «Волхвы не боятся могучих владык», «Грядущие годы таятся во мгле», либо действия, в равной мере относящиеся к настоящему и прошедшему, – все, что говорится о князе и его коне). Формы настоящего исторического, равно и прошедшего, времени, естественно, отсутствуют в репликах Олега, которые строятся на императивах и формах будущего времени: обращение к кудеснику, обращение к коню и отрокам, обращение к умершему коню; настоящее время возникает в вопросах Олега о коне и (рядом с сослагательным наклонением) в проклятьях: «Кудесник, ты лживый безумный старик» – подразумевается постоянное свойство волхва [Пушкин: II, 100–102].

Ориентируясь на эпический тон Пушкина, Самойлов заставляет читателя воспринимать текст «Из детства» не только (и не столько) как фиксацию однократного эпизода, как было в родственной строфе «Когда я умру, перестану…». Там речь шла о событиях и состоянии безвозвратно окончившихся, здесь – о длящихся по сей день. И сейчас «снег падает», «папа поет», «квартира жужжит», а «я» болею, слушаю песню, плачу, прошу продолжения и остаюсь таким же, как в детстве. Видимо, поэтому же Самойлов называет