И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
Поэтому я для простоты говорю, что ума у меня нет и никогда не было.
— Иногда кажется, что ваше знаменитое вечное детство, о котором вы сами говорили, кончилось; то есть что последние альбомы — альбомы взрослого человека.
— Ну, слава богу, наконец-то. Впрочем, я лично никакого перехода из одного состояния в другое не почувствовал, так что это, может быть, только кажется.
А «Аквариум», конечно, взрослеет. И эволюция «Аквариума» связана с тем, что теперь мы каким-то чудом имеем возможность играть с людьми, с которыми раньше не могли бы даже увидеться. Например, гениальный ирландский флейтист Брайан Финнеган. Приходится, слава тебе господи, поднимать собственную планку и больше работать.
Если же говорить о переменах во мне самом, то наверняка я должен меняться — но судя по моим ощущениям, все важное остается на месте. И даже приключения с моим физическим телом этого не изменили.
— Это были достаточно серьезные приключения?
— Мужчина, увлеченно рассказывающий о проблемах своего здоровья, — зрелище жалкое и постыдное. И очень скучное. За последние годы я действительно испытал новые ощущения. В результате их я понял, как бесконечно ценно все конечное и мимолетное, что нам дано переживать; для меня все, что есть в этой жизни, — это бесценный подарок Бога. Он проявляет Себя в этом мире для нас; а то, что выше, больше, дальше, — бесконечно, и конечным человеческим умом этого не охватить.
— А что же там есть?
— Ну, знаете, как сказано в «Катха-Упанишаде», на вопросы о смерти даже боги не получают ответа.
— Но вы думаете о ней?
— Да как-то некогда; да и о чем, собственно, здесь думать? Все в руках Божьих; я доверяю Ему абсолютно, потому что ничего, кроме любви, я в жизни с Его стороны не испытывал; и когда будет нужно, случится нечто, что еще раз покажет Его любовь. Мы боимся смерти только потому, что смотрим на нее с неправильной кособокой точки зрения.
— А может, правда, — с женщиной ведь тоже поначалу страшно иметь дело, а потом ничего...
— Как интересно, мне с женщиной никогда страшно не было.
2011
Иван Дыховичный
Один из лучших актеров звездной любимовской труппы семидесятых, Дыховичный стал известен еще в свои таганские времена, когда Владимир Высоцкий написал шуточную поэму «Вступительное слово про Витьку Кораблева и друга закадычного Ваню Дыховичного». Однако подлинная слава нашла его, когда он обратился к кинорежиссуре: «Черный монах», «Прорва», «Копейка»... Всего этого с лихвой хватает, чтобы попросить Дыховичного об интервью, а тот факт, что ему на днях исполняется 55 лет, не так уже и важен...
— Ваш последний фильм «Копейка» мне понравился гораздо больше «Прорвы», которую я терпеть не могу...
— Ваше право.
— «Копейка» — серьезная попытка реконструировать семидесятые. И честный фильм о невозможности снять честный фильм про это время.
— Мы с Сорокиным решили сделать комедию о пределе советских мечтаний — о «Жигулях». Воссоздать дух того времени, трудноуловимый, однако многим памятный. Нельзя сюсюкать над своей жизнью, нельзя и объявлять ее небывшей. А честный фильм снять очень просто: надо только помнить, что в России всегда существует зазор между человеком и его социальной функцией, между временем и его духом. Застой — но было и счастье, и бешеный интеллектуальный напор. Какой-нибудь полковник, сущий зверь — и милейший человек, способный вдруг на подвиг самоотречения. Благодаря этому зазору Россия, может быть, и жива. В самые бесчеловечные времена в ней остается человеческое.
— Перефразируя Карамзина, жестокость исторических законов компенсируется неаккуратностью их исполнения.
— Точно!
— Как вышло, что вы стали работать с Сорокиным?
— Сорокин — он такой лев, одиночка. Но ему после «Прорвы» захотелось что-то сделать со мной вместе, а я не мог такую возможность терять. Придумана была гениальная история — «Магнитная аномалия». Без дураков, это мог быть мой лучший сценарий!
— Вы его, само собой, не перескажете, боясь плагиата.
— Плагиата не существует. Нельзя украсть идею у человека, который собрался ее воплотить. «Старые песни о главном» задумывал я по предложению Лени Парфенова. Мы не сошлись характерами (а может, дело в том, что у него дома нельзя курить, — я не могу без курения работать), и проект осуществили другие люди. Это получилось хорошо, но это не то, что делал бы я. Никогда не бойтесь, что у вас украдут идею: идея — это способ реализации, а он штучный.
«Магнитная аномалия» — история про любовь. Девушка живет рядом с магнитной аномалией, мечтает выбраться в сказку — в Америку. Она рожает от человека, с которым жить не хочет и не может, — вечная драма здешних девушек — и увозит ребенка в Штаты. Тут-то и начинается «магнитная аномалия»: ребенок и весь мир обретут счастье только после того, как мальчик воссоединится со своим отцом. В моей системе ценностей отношения отца и сына — едва ли не главное, без этого нет гармонии. Идеей заинтересовался американский продюсер немецкого происхождения Шульц. Прислал сценариста, что уже само по себе было абсурдом: Сорокин, я и американец — хороший, умный, но такой... типа Тарантино. Он тут за два дня все понял, они вообще очень быстро все понимают про нас. Им так кажется. На третий день он уже ваял какую-то развесистую клюкву, чуть ли не про медведей на улицах. Предусмотрено было участие звезд второго ряда, тысяч по пятьсот, которые работают лучше мегазвезд, потому что хотят в первый ряд. Шульц позвал меня на ужин обговорить детали — и тут я во второй раз в жизни упустил золотой шанс. Первый был, когда я отказался в Штатах ставить «Эдичку» Лимонова: они хотели малину, а книгу такой запредельной искренности нельзя экранизировать в рамках голливудского стандарта.
Ну вот,