Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская
Артем положил пистолет в детскую коляску, подошел к опоре, надел асбестовую рукавицу и приложил провод к ближайшему металлическому элементу конструкции. Та затряслась, над ней как будто появился легкий дымок, но больше ничего интересного не случилось.
— Что вы делаете, Бородин? — подал наконец голос министр. От усталости он прислонился к деревянной катушке. Генеральские ботинки и штаны с лампасами были заляпаны глиной.
— Пытался собрать телетранспортатор. Подумал: если нам всем так везет, почему бы тому хламу, который мы с вами нагромоздим, не оказаться средством доставки другого хлама куда-нибудь далеко-далеко, желательно поближе к господину Погребному...
— Не получилось?
— Как видите.
— Не расстраивайтесь. По-моему, такая смерть ничуть не хуже прочих. Я лично к ней готов. Может, своих увижу...
Министр сорвал с головы фуражку и отбросил ее в сторону. Фуражка покатилась по истоптанной глине и остановилась прямо перед Артемом. Тот наклонился за ней, а когда выпрямился, лицо его пылало.
— Нельзя сдаваться! — выкрикнул он. — Попробую еще раз!
Из высокой тульи Артем выдрал министерскую кокарду с двуглавым орлом. Затем подскочил к конструкции и засунул орла куда-то в ее недра. После чего опять приложил электрокабель к металлу.
Послышался тонкий свист, и над детской коляской на мгновение воздвигся столб света. Лежавший в ней пистолет исчез. Бородину понадобилось несколько секунд, чтобы засунуть в коляску чертову пирамидку и отправить ее вслед за пистолетом. Часы показывали 18:37 по Москве. Он успел...
...Машина Министерства обороны привезла Артема домой. Первое, что он услышал, войдя в квартиру, было сообщение теленовостей о новом теракте на Ближнем Востоке, который совсем уже отвык от взрывов и карательных операций. «Придется снова привыкнуть, — подумал Бородин. — Хорошего понемножку».
Художник Дмитрий Горчев
Елена Новикова.
СТРЕЛОЧНИК.
Рассказ
Катрин спала в домике-будке рядом с какой-то Богом забытой железнодорожной дорогой, еще не старая, парализованная и с вымытой головой. Ее сожитель — стрелочник — поставил на плитку вычищенный до блеска алюминиевый кофейник, исполняющий роль чайника, а меня усадил на самодельную табуретку рядом с постелью.
Удивило, что нет запаха болезни, давно не мытого тела. Видно, этот человек ухаживал по-настоящему. Чистыми были даже простыни, и за окном виднелась веревка с сохнущим бельем.
Осень, веревки с бельем, уже начинающие вянуть бледные и мокрые хризантемы (отцвели уж давно... Да нет, еще не отцвели, в том-то и ужас, что есть еще время на цветенье, но надо торопиться, а как торопиться, если не можешь даже встать с кровати... Да и кровать-то тоже плач — с панцирной сеткой, на которой уложена толстая фанера с пользой для позвоночника, хотя какая ему уже польза... да). Еще была рябина у железной дороги — ягоды яркие, драгоценные, а листья ржавые уже, скоро облетят.
Стрелочник по-своему красив — седые, давно не стриженные волосы, отросшая черно-белая щетина, почти борода. И из всей этой поросли-заросли — внимательные острые глазки, чуть, пожалуй, мелковатые, но не Спящую же Красавицу ему целовать.
Хотя красавица действительно спала, и лицо ее было свежим, как у младенца, а волосы около лба (подшерсток такой) немного вспотели и завились колечками. На вид ей не дать и тридцати, но я-то знаю, что — сорок. Как ни крути, а годы-колокола гудят на всю округу, оповещая. Да-да, морщинки около рта и у глаз, все правдоподобно.
Катрин мне нисколько не удивилась. Словно жизнь давно превратилась в сон, где все реально — откроешь глаза и окажешься где-нибудь... у Красного моря, с рыбами-кораллами, в неправдоподобном Египте. А тут всего лишь я, одноклассница из ныне живущих.
В нашем детстве в Город привозили сокровища из гробницы Тутанхамона, говорили — Египет. Ничего не говорили про море и рыб, про коралловые рифы. Говорили: «Фараон», а про арабов нищих на плантациях с помидорами — не говорили. Очередь тянулась «от забора и до обеда» — 7 часов, на Дворцовой площади народу было, как 25 октября 1917 года в фильме Эйзенштейна.
Чайник-кофейник вскипел, и Стрелочник разлил это в три граненых стакана, вставленных в дешевые подстаканники с оленями. Олени были горячие, наверное, горячее, чем сам стакан, хотя так не бывает. Я достала из сумочки гостинцы к чаю — вафли, орешки в сахаре — то, что любила Катрин много лет тому назад.
Да, Катрин не удивилась. А я так обалдела от этого неудивления, что забыла, что собиралась сказать. Заготовлено было что-то вроде «да, и такое случается», а тут ничего такого не случилось, сидит на табуретке бывшая одноклассница, материализовалась лет через -дцать, пьет чай. Я попыталась представить, каков портрет нарисовался перед Катрин — мой.
Острые локти, джинсовая рубашка, мальчишеская стрижка. Седые волосинки я уже перестала выдергивать, но и покраситься не собралась. Ноль косметики. Да. Зато духи японские, дареные, с кусачим названием — Kusado — Sensu. К духам я всегда питала слабость, они словно та крепость, в которой можно укрыться от окружающего мира, не то чтобы совсем, но — перед миром на огневой позиции предстаю уже не я, а оно — легкое дрожание воздуха. Нужно сказать о ногах — их не видно. Широкие мягкие брюки, в них удобно прятаться. Кожаные туфли без каблуков, дорогие. И в довершение темные очки, не как сейчас модно, а совы-лупоглазики такие, огромная оправа с выпуклыми стеклами.
Стрелочник усадил Катрин поудобнее на подушку. Собственно, парализована у нее только одна нога, а руки в красивом маникюре полны жизни, и мизинец оттопыривается, как и тогда (видно, бабушка объяснила, что так поступают благовоспитанные барышни, и жест заучен, как азбука), когда она подносит чай к пухлым губам.
В той жизни Катрин была Катериной, Катенькой, пушистой девочкой в коротенькой школьной форме и с большим ключом на веревочке. Этим ключом она отпирала квартиру, когда родители были на работе. Дома ее ждал обед под румяной «бабой», такой специальной куклой из поролона, вместо термоса. А под юбкой у бабы кастрюлька с удивительно пахнущей домашней котлеткой и пюре. Или с борщом. Или