Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

смеясь, призналась, что она в тот день, уложив меня, заплакала... Тебе-то сколько годиков? Молоденькая. Небось, не натанцевалась еще, а на танцульки я уж не пойду, и по кабакам мне тебя водить не на что; видишь, полжизни отпахал, а на кабак не заработал... И что тебе во мне? радикулит мой? Не нужен он тебе. А я б отдал; мне, знаешь, он тоже не нужен. Он только Люське, по-моему, нужен. Да, вот представь себе. Это, может, уже почти единственное, что нас связывает — духовно!.. Ну неправда же. И свинство... Да люблю, люблю, и она любит, но... как будто даже это слово уже как-то тут неуместно, не про то. И не в ругани дело. Сжились, привыкли, срослись; по шагам, по звяканью вилок уже чувствуешь настроение, уже понимаешь, что услышишь, и знаешь, что ответишь. Словно давным-давно початая бочка дорогого вина... — нет, оно не скисло, его вполне можно пить, и временами пьянеешь, и даже до похмелья поутру, но — нет того букета, обертонов каких-то, что-то выдохлось, ушло и вернуть нельзя. И разорвать нельзя! То есть можно, даже какие-то попытки делали — и только хуже. Как вот жирок, на брюхе завязавшийся: пытался избавиться, почти уже избавлялся — нет, снова нарастает; чтобы совсем, навсегда, — надо всю жизнь перекраивать. То есть надо эту жизнь просто заканчивать и начинать другую. А надо?..

Закурим, да? Хотя наш небольшой, но весьма ценный научный опыт учит, что закуривать надо несколько позже — когда уже набрел на какую-то мысль и уперся в нее рогом. Но мы все же закурим... вот так... и спросим: а что реально — не потенциально, не виртуально, а реально было в моих руках? Ведь не только свою наследственность, но и время детства — лет до семи-восьми, во всяком случае, то есть время формирования всех основных задатков, способностей, склонностей и т. д. и т. п. — мы не контролируем: нас еще нет. Сознательная личность же формируется где-нибудь к четырнадцати-пятнадцати годам, и то в первом приближении, а посерьезнее — к семнадцати-восемнадцати. У некоторых — к тридцати, у иных — никогда. То есть мы получаем себя в сознательное управление тогда, когда «основные фонды» уже сформированы и к ним уже мало что можно добавить. Нам остается только модернизация, менеджмент и маркетинг — это тоже немало, но «перепрофилировать» мы уже ничего не можем. Соответственно, сокращается и объем ответственности: я могу упрекать себя только в том, что вложил не так много сил, ума и воли, как мог бы, и поэтому не получил тех несколько лучших результатов, которые мог бы получить. Несколько лучших — отнюдь не кардинально иных. Вон, помнится, Амосов оценивал, насколько человек может изменить себя — что-то около пятнадцати процентов. И все. Так что же, значит, если к тому, чего человек достиг, добавить, грубо говоря, еще пятнадцать процентов, то предел достигнут и можно спать спокойно? Ну, это не грубо, а просто неверно: если бы я, скажем, с 15 до 30 лет добавлял хотя бы по одному проценту, то сейчас я, может быть, сидел бы не здесь на скамейке, а где-нибудь в большом кабинете... Большого дома. Но Эйнштейна, пожалуй, все же не получилось бы. А я, вместо этих жестких добавок и процентов, — я просто жил. Не жесткой, а мягкой жизнью веселого белкового тела. Это плохо? Это преступление? Нет. Я был так создан, выращен и воспитан. Но я же мог досамовоспитаться, устрожиться, усовершенствоваться. Ну вот я и усовершенствовался, как мог. А теперь пойду сдам шкуру на барабан, и это будет пределом совершенства... Вот ты триста лет живешь — скажи, правильно я мыслю? Ну чего раскаркался? Нет у меня крошек, ничего у меня нет. Окурок хочешь? «Суперприма»! Нет? Ну и правильно, иди, вон, дерьма поклюй. Чем курить его, уж лучше клевать. Здоровее: Минздрав не предупреждает. Уже поклевал? И каркаешь? Так тебе в политику надо. А ну, пшел отсюда, лоббист!.. Тоже бы чего поклевать... Да и затек уже — о-ох!.. Ничего-ничего, разойдешься. Меньше сидеть надо на своей заслуженной... Вон, досиделся, уже громыхает. Ну, будем, значит, как дети у какого-то передвижника: грозы боятся, а ноги делают. Делаем ноги. Интересно, куда еще они занесут мою натруженную...

Как это там было... «И повторится все, как встарь...» Нет, не так надо.

И повторится все... как бред!

Тарам-тарам-тарам-тарам-пам,

Помойка, бомж и «секонд хэнд»!

Какой поэт погибает! А вот в нем, наверное, философ. Или художник-примитивист. Нет — концептуалист! Конечно. Бомж, а бомж, махнемся не глядя? Душу на душу, без доплат. Нет? Не хочешь поступаться концепциями? Или не можешь? Ну тогда копайся дальше. Мне бы вот тоже накопать где-нибудь концепции... А то, понимаешь, совершенно нечем поступаться. Ну и одну какую-нибудь — для себя. Можно не новую, но только чтобы по росту. А? У тебя ничего там нет? Ну, может, у них выкопаю.

— Вы, разумеется, материалист, технократ, ни в какие предчувствия не верите — и, наверное, правильно делаете, что не верите, но, хотите верьте, хотите...

— Вы меня ждали, да?

— Так вы все-таки начали читать мысли? И именно с моих? Неплохо! Первые результаты обнадеживают.

— Мысли людей определенных занятий прочесть нетрудно.

— Ну да. В отличие от мыслей людей без определенных занятий. И как же именно вы определяете мои занятия?

— Ну, точно не скажу...

— Скажите примерно.

— Наперсточник. Шулер. Барыга-Чичиков. Так, примерно.

— Ну, барыга это ведь, кажется, скупщик краденого. У вас разве душа краденая?.. Ну, значит, не барыга. Вот Чичиков мне больше нравится, но ведь Чичиков просто жулик.

— А вы — не просто?

— А в чем вы видите жульничество? В чем вы меня подозреваете?

— Где доказательства, что все это не лажа, не фуфло, не «кукла» — как это у вас там называется? «Военная разработка», «прорыв», а компьютеришка — старье. Я на таком барабанил, когда еще молодой был.

— Именно поэтому здесь такой и стоит. К нам ведь приходят люди вашего возраста, с ностальгией по себе в молодости, с фантомными болями ампутированных надежд. Вот их и встречает «старый знакомый». Местная психоанестезия. Мелочь? Чепуха? Однако ж — ниточка доверия, а в жизни многое подвешивается на таких ниточках.

— Не надо песен. Что он может?

— Этот — немногое.