Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Ознакомительная версия. Доступно 29 из 146 стр. Гольдман показались Джейн невнятными и нелогичными, а королева анархии сочла Джейн слишком агрессивной. «Она будто бы припирает меня к стенке», – скажет Гольдман впоследствии. Друзья Гольдман расхваливали «Балладу Редингской тюрьмы»[416] – сентиментальные жалобы на жизнь заточенного Оскара Уайльда, Андерсон же возмущалась тем, что они из идеологических соображений восхищаются плохими стихами. Анархисты пришли к выводу, что Андерсон испортило буржуазное эстетство, она утвердилась в мысли, что они попали в ловушку радикалистского китча. Обе стороны обвиняли друг друга в оскорблении индивидуализма.

Поначалу Андерсон так сильно восхищалась Гольдман, что не заметила их взаимных различий. Она не разделяла неколебимой веры Гольдман в индивидуальность. Гольдман считала, что неприятие общественностью индивидуализма – это побочный продукт конформистской структуры власти, Андерсон видела в этом неприятии исконное человеческое свойство. «Наша культура – вернее, то немногое, что мы в этом смысле имеем, – закупорена массами мертвецов, лишенных осознанной внутренней жизни», – писала она в 1914 году, и презрение ее переходило в отвращение. «Слово "люди" стало для меня означать тех, кто пресмыкается, – признавалась она в 1915 году[417]. – Люди-шки». Человеческие массы виделись ей «копошащимся космическим скопищем черных гусениц»[418], которые извиваются, протестуя против существования редкостной бабочки. Когда Гольдман расхваливала индивидуальность, Андерсон воображала себе художника, человека, исключительного не только в силу принадлежности к роду людскому, – не того, кто обладает теми же добродетелями, что и все остальные, но человека, исключительного на фундаментальном, почти биологическом уровне.

Политическое бунтарство Гольдман Андерсон сводила к пространной теории творческой одаренности, чистейшей форме индивидуализма. «Основным смыслом жизни является Искусство, – утверждала Андерсон в августовском номере за 1916 год. – А революция? Революция тоже Искусство». The Little Review на тот момент выглядел совсем слабеньким, настолько слабеньким, что Андерсон грозилась оставлять в нем страницы без текста: лучше уж пустой журнал, чем плохой. Она бросила публике перчатку: «Теперь мы будем публиковать в этом журнале Искусство или совсем откажемся от публикации. Мне без разницы, откуда оно, из Америки или с островов Южных морей. Мне без разницы, молодое оно или старое. Я хочу одного – чуда! Где же художники?»[419]

Разногласия между Эммой Гольдман и Маргарет Андерсон стали наглядным примером тех противоречий, которые раздирали ряды бунтарей-модернистов и даже повлияли на новую книгу Джойса. Трудно было определить, как выдающееся и приземленное – художник и рекламщик – способны взаимодействовать между собой и как отдельные личности могут быть революционерами, если революция по самой своей сути дело коллективное. Был вариант полностью поменять представление о революции. Для модернистов вроде Андерсон и Джойса величайшим триумфом индивидуализма было уклонение от политических битв, в которых постоянно сражалась Гольдман, и отказ от условностей и подхалимажа через создание выдающихся художественных произведений. Споры об индивидуализме родились именно из того, что делало индивидуализм привлекательным: из самонадеянной веры в силу личности.

Противоречия обострялись, в частности, и за счет того, что индивидуалисты как от политики, так и от искусства черпали свою веру из одного источника – трактата Макса Штирнера «Единственный и его собственность» (1844). Штирнер утверждал, что не существует иного источника добродетели и иной реальности, кроме личности, все прочее – абстракция, а все абстракции – это «сущности», призраки, мешающие Единственному проявлять себя. Все направленные против индивидуальности силы – корпорации, бюрократия, церковь, государство – не просто несправедливы. Они нереальны. Столь огульный скепсис породил огульное отрицание высших целей и таких понятий, как Бог, истина и свобода. Книгу Штирнер завершает такой декларацией: «Ничто – вот на чем я построил свое дело»[420].

С 1900 по 1929 год «Единственный и его собственность» переиздавался 49 раз[421], а высказанные в нем мысли объединили многих модернистов. Джойс читал Штирнера[422]. Эмма Гольдман тоже. Читал и Ницше. И мисс Уивер. Эзра Паунд[423] и Маргарет Андерсон[424] знали о его идеях от других писателей, а Дора Марсден назвала «Единственного и его собственность» «трудом, равного которому не порождал человеческий разум»[425]. Именно эта книга подтолкнула ее к тому, чтобы дать журналу новое название – The Egoist (в английском переводе трактата использовано слово «эго»). Свести весь мир к «себе единственному» – только так и можно выжить в ХХ веке. Книга подпитывала и оптимизм Гольдман, и неколебимое упорство Джойса.

Модернистам, которые считали политику бесперспективной, очень импонировал эгоизм. В эпоху, которая, казалось, состояла из одних корпораций и переругивающихся империй, анархисты видели в эгоизме возможность уйти под сень культуры, да еще и представив этот уход актом принципиального неповиновения. Личность победит коллективизм не с помощью протестов или динамита, а средствами философии, искусства и литературы. Индивидуалисты-анархисты рубежа веков отказались от политического насилия, перестали подчеркивать свою принадлежность к одному сообществу и действовать в русле уже сложившихся анархистских идей, от Вордсворта, Уитмена и Золя до Томаса Пейна, Руссо, Ницше и Ибсена[426]. Все это идеально подходило Джойсу.

В годы творческого становления Джойс был полностью погружен в индивидуалистический модернизм – в «Портрете» развитие его эгоизма изображено через неприятие Стивеном дома, отчизны и церкви, а в 1914 году он начал кардинально менять всю традицию. «Улисс» постепенно уходит от рьяного бунтарства Стивена к более скромному индивидуализму Леопольда Блума. Роман начинается с возвращения Стивена в Дублин, где началась его жизнь, – Блум же даже не пытался его покинуть. Его индивидуальность однозначно сведена к ментально-муниципальной матрице. Сомнения и шуточки Блума, его страхи и воспоминания, его ошибки, прозрения и обрывочные суждения помогают ему не потеряться в туманных далях, которые отделяют его от окружающих дублинцев, а главное – от него самого.

Когда Блум, направляясь на похороны, выглядывает в окно экипажа и видит Стивена – тощего, одинокого, одетого в траур, – перед нами Джойс, который смотрит на самого себя. Стивен и Блум, молодой Джойс и Джойс постарше, бродят по Дублину, смутно сознавая присутствие друг друга, пути их ненадолго пересекаются и снова расходятся. В «Улиссе» эго, выстроенное в «Портрете», расщепляется, и это расщепление становится трещиной, сквозь которую наружу вырывается мир. Джойс начал писать «Улисса» в убеждении, что человек – нечто большее, чем уникальное создание, способное смести целый мир абстракций. Индивидуальность – это нечто значимое, многогранное, противоречивое, обманчиво малое, само по себе перекрашенное в абстракцию. В «Улиссе» Джойс исследует то, чем искони являлся эгоизм: способ обнаружить Бога в атомах. То был один из самых значимых бунтов модернизма.

Круг модернистов был достаточно узок и формировался благодаря случайным событиям: старая книга попала в руки нового читателя, издатель-энтузиаст посетил незабываемую лекцию. Одним из малозначительных событий, сведших вместе индивидуалистов от культуры и от политики – и повлекших за собой публикацию первых страниц «Улисса», – стал личный

Ознакомительная версия. Доступно 29 из 146 стр.