Лагерь уничтожения - Константин Михайлович Симонов

ей второй удар пайчем между ног и третий удар туда же своим кованым ботинком. Обычно женщина была уже не в состоянии подняться и, прежде чем встать, долго ползла, оставляя за собой кровь. После одной или двух таких экзекуций женщины становились калеками и вскоре умирали. Об этом трудно говорить. Остается только питать надежду, что эта ужасная тварь и тысячи подобных ей будут названы по фамилии, найдены и казнены, то есть понесут хотя бы сотую долю заслуженной кары.　

До сих пор мы говорили о мучениях и смертях тех, кто более или менее продолжительное время находился в лагере. Но лагерь под Люблином был поистине комбинатом смерти, и много людей погибало сразу же по прибытии туда. Таких за три года прошло через лагерь сотни тысяч. Они проходили на поля смерти почти каждый день. По ночам в черте лагеря ревели специально заведенные тракторы, предназначенные для того, чтобы заглушать грохот автоматной стрельбы и крики расстреливаемых. Когда начинал греметь трактор, все в лагере знали, что наступили часы смерти для тысяч людей. Скажем несколько слов только об одном из таких расстрелов, о самом крупном из них, происшедшем 3 ноября 1943 года.　

Рано утром вся охрана была поднята по тревоге и лагерь был оцеплен двойным кольцом гестаповцев. С Хелмского шоссе через лагерь потянулась бесконечная колонна людей, которые шли, сцепившись руками, по пяти человек в ряд. Всего их прошло в этот день 18 тысяч. Половину составляли мужчины, другую — женщины и дети. Дети до восьми лет шли вместе о женщинами, а те, что старше, составляли отдельную колонну. Они тоже шли по пяти в ряд, сцепившись руками. Через два часа после того, как голова колонны втянулась в лагерь, по всему лагерю и в окрестностях заиграла музыка. Из нескольких десятков рупоров летели оглушительные фокстроты и танго. Радио играло всё утро, весь день, весь вечер и всю ночь.　

Эти 18 тысяч были расстреляны возле нового крематория в открытом поле. Было выкопано несколько рвов, шириною в два метра и длиною в несколько сот метров. Предварительно всех казнимых раздевали догола и потом голыми клали плашмя в эти рвы. Как только в ров ложился один ряд людей, их расстреливали сверху из автоматов. Потом клали второй ряд и снова расстреливали. И так до тех пор, пока ров не бывал полон. Тогда оставшиеся в живых засыпали этот ров землей, а сами переходили к следующему, где расстреливали уже их. Только последний ряд убитых в последнем рву зарыли сами гестаповцы. Зарывали так, чтобы только покрыть землей. Со следующего дня трупы убитых стали с небывалой интенсивностью сжигать в печах нового крематория. Так за один день немцы убили 18 тысяч человек.　

В заключение следует упомянуть о двух немцах, — вернее, об одном немце и одной немке, захваченных в плен. Немец имел прямое, а немка косвенное отношение к тому, что происходило в лагере смерти. Немца зовут Теодор Шолен. Он еще не понес заслуженной кары, он еще жив. Ему 41 год. Он родился в Дюссельдорфе. В 1937 году вступил в национал-социалистскую партию, в отряд СС. В июле 1942 года приехал в Люблинский лагерь и стал там ротенфюрером СС. По профессии он — мясник с берлинской мясохладобойни, а в лагере исполнял должность кладовщика. Обязанности его заключались в том, чтобы раздевать приходивших в лагерь заключённых, обыскивать их, снимать с них ту одежду, в которой они пришли, перед тем как отправить их в газовую камеру. Он называет себя кладовщиком, говорит, что в войска СС вступил по ошибке в пьяном виде. Он говорит, что к заключенным относился исключительно гуманно, и плачет, когда на очной ставке свидетели, побывавшие в его руках, напоминают ему о том, как он слесарными щипцами вырывал у людей зубы в поисках бриллиантов, которые могут быть заложены в дупло, и сдирал с зубов золотые коронки, которые по номенклатуре не входили в официальную опись имущества и могли быть присвоены им лично. Он клянется, что он всего-навсего унтер-офицер СС, а убивали людей СД, то-есть гестапо. Изобличенный, он лжет и плачет такими крупными слезами, что наивный человек в первую минуту может ему поверить.　

Таков немец. А вот немка. Ее зовут Эдит Шостек. Ей 21 год, она из Центральной Германии. Она приехала в Люблин два года назад, согласно закону, по которому немецкие девушки, достигшие 19 лет, обязаны работать в пользу государства. Она приехала на год, а осталась на два года. Она не убивала и не била женщин пайчем по грудям. Она была только стенографисткой у немецкого директора Люблинской электростанции, и руки у нее не вымазаны в крови. Но когда мы начинаем допрашивать ее подробно, выявляется одно маленькое обстоятельство: она и ее сестра, работавшая тут же, в Люблине, получали в качестве дополнительной компенсации вещи из того самого склада вещей, оставшихся после казнённых, о котором я говорил. Они с сестрой получили оттуда кружева и туфли. Другие получили, может быть, белье и платья. Третьи, у которых были дети, получили детские рубашечки и туфли, снятые с убитых детей.　

Так замыкается цепь, включающая в себя всю Германию. На одном конце этой цепи палач Теодор Шолен, вырывавший у людей золотые зубы и толкавший их в душегубки, на другом конце цепи Эдит Шостек, которая всего-навсего за свою работу получала вещи убитых. Они на разных концах цепи, но цепь одна. Одним больше, а другим меньше, но им придется отвечать всем. Пусть они не кивают друг на друга. Пусть они раз и навсегда поймут это: придётся отвечать всем.

___________________