Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Кто едет?

— Врач Красного Креста. За реку, на выселки, к жене дорожного мастера. Роды тяжелые, послано за мной.

Я показал бумаги.

Унтер посветил на них, потом снова на меня — долго и внимательно. Его фонарь прошелся по саням и остановился на ящике.

— Что в ящике?

— Перевязочное и инструмент. Открыть?

Секунду он думал. Секунда была длинной.

— Не надо, ваше благородие. — Он махнул своим: — Пропусти!

Рогатка отъехала, и полозья заскрипели по накатанному льду. Я глядел прямо перед собой и думал: предупрежден унтер все-таки или нет? Как-то странно он смотрел. Может, Ракитин обманул меня, сказав, что втемную будут использовать заамурцев? Унтер знает, а солдаты — нет?

Но разве такой человек, как Ракитин, может обмануть⁈ Куда катится мир, если нельзя доверять даже жандармскому подполковнику.

Хахаха. Очень смешно.

В общем, обстановка складывалась напряженная. И вокруг моста, и в моей душе.

Дорога шла вдоль моста, саженях в тридцати от быков. Вблизи они оказались громадными — каменные острова, вмерзшие в реку, и над каждым уходило вверх черное железо. С дороги было слышно, как мост живет: где-то наверху позвякивало на ветру. Лед под полозьями отзывался скрипом, где-то далеко, у другого берега, он ухнул — от чего, непонятно, наверное, проснулся огромный речной монстр, спавший с доисторических времен, и звук покатился под мостом, как по трубе. Возница правил не спеша, лошадь шла шагом, и со стороны мы никаких подозрений не вызывали.

Я считал быки. Первый. Второй.

У третьего мне показалось, что в черной тени, у самой кладки, шевельнулось что-то живое. Шевельнулось и слилось с камнем. Может быть, человек прижался к ребру быка. Может, скользнула тень от прожекторного луча. Возница тоже смотрел по сторонам — спокойно, по-хозяйски, и по тени третьего быка его взгляд прошел так же, как по всему остальному.

Сейчас, думал я. Сейчас он натянет вожжи, сани встанут, он возьмется за ящик — и из тени выйдут люди Ракитина, и на этом моя часть кончится.

Сани не встали.

Третий бык проплыл мимо и стал уходить назад, и с ним уходила назад засада и весь стройный ракитинский план.

Значит, не третий.

Я мысленно выругался.

Потом еще раз.

Теперь это было мое дело.

Четвертый бык. Я передвинул руку в карман шинели и положил ладонь на кольт. По-русски японец понимает? В принципе, кольт между лопаток понять должен. Пальнуть в воздух, вернуть револьвер к его спине и ждать, пока прибегут обещанные жандармы с заамурцами.

Но где спрятан заряд, черт побери? Или не дожидаться выяснения этого? Ракитин, так тебя и растак, сам потом занимайся, устанавливай, как хочешь. Запишись на курсы плавания, оденься потеплее и лезь под воду. Моя работа все-таки лечить людей, а шпионские игры — дело второе, так сказать, тихое вечернее хобби, и не надо требовать от меня лишнего!

Пятый бык. Лед гудел, прожектор с дальнего берега прошел по нам, подержал на санях свой мертвенный белесый свет и ушел дальше. Возница сидел вполоборота ко мне, спина у него была спокойная, будто он всю жизнь только здесь и ездил.

На полпути к шестому быку он что-то сказал, будто выругался, и натянул вожжи.

Что за черт? Такое впечатление, будто что-то случилось с лошадью. Последние метры она действительно едва ковыляла и прихрамывала. Очень вовремя. Или японец сам решил здесь остановиться? Но куда он тогда понесет бомбу — к пятому быку или к шестому?

Лошадь стояла. Возница слез, подошел к лошади, наклонился, будто проверял ее ногу. Снова выругался и несильно, но зло, ударил лошадь ладонью по спине.

Затем направился ко мне. Как-то растерянно посмотрел в лицо и развел руками, будто хотел что-то сказать. Виноват, проклятая кобыла повредила ногу, или что-то такое. Сейчас узнаю, говорит ли он по-русски. Может, скажет что-то важное?

И как же мне лучше сделать. Кто бы подсказал.

Наверху, на мосту, загрохотал очередной поезд.

Японец подошел ко мне совсем близко, спина у него ссутулилась, как у слуги, не угодившего барину. Он снова виновато взмахнул руками.

Почти так же, как до этого, но с одним отличием — в правой ладони показался маленький, будто игрушечный револьвер.

Наверное, вытащил его из рукава. Как фокусник или прошедший долгую подготовку профессиональный убийца. Лицо — спокойное и непроницаемое. Человек выполняет свою работу.

Он резко потянулся револьвером ко мне, стволом вперед, и за ту долю секунды, когда дуло приближалось, я понял его замысел: пока едет поезд, выстрелить в упор, прижав ствол. Так не будет ни вспышки, ни грохота.

* * *

Я выстрелил сквозь шинель, не вынимая руки из кармана.

Палить так из «кольта» нельзя. Курок цепляется за ткань, а пороховым газам некуда деваться: они обожгут и покалечат кисть.

Все это я знал и потому готовился. Перчатки купил заранее, толстые, кожаные, из тех, что берут кучера на дальнюю дорогу. Шов кармана распорол ножом Стрижака еще в начале переезда. Прореха вышла кривая, зато газам стало куда выходить. Курок я поднял сразу же, под скрип полозьев, и палец лежал на спуске почти всю дорогу.

По руке все равно ударило горячим, наотмашь, сквозь кожу перчатки.

Японца качнуло. Пуля пришлась ему в грудь, правая рука с револьвером пошла в сторону, и палец сработал сам собой — его выстрел ушел куда-то вверх. Я выдернул кольт из кармана и выстрелил еще два раза, тоже в грудь. Эти два выстрела вышли совсем громкими. Услышав их, поезд будто уважительно притих. Колеса застучали слабее и отдаленнее.

Японец сделал полшага назад, будто вспомнил о забытом деле, рухнул на колени и лег боком на лед.

Лошадь рванула. Я поймал вожжи, брошенные на передок, и удерживал ее, пока она не перестала дергать сани, — на это ушло, наверное, полминуты, и все эти полминуты я не спускал глаз с лежащего. Он не шевелился.

Я слез и подошел. Прожектор с дальнего берега направился на нас, и в его свете все стало видно. Японец мертв. Глаза открыты, зрачки на свет не отвечали. Смотреть тут врачу было не на что. Грудь залита кровью. Маленький револьвер по-прежнему в руке, дуло в сторону. Что это за модель, даже не знаю. Меньше браунинга.

Прожектор не отходил от нас, и мы были словно на цирковой