Оторва. Книга 14 - Ортензия

— А ты как вообще сюда попала? — спросила я.

— Мама Катя говорит, что меня бросили родители, а она обо мне заботится. Вот недавно мне новое платье купила, — и девчонка показала на себя.

Новым его, конечно, назвать было сложно, да и сидело на девчонке как мешок.

— А кто такая мама Катя? — продолжила я выпытывать у девчонки сведения, учитывая, что женщины в доме я пока не видела.

— Я её так называю, — ответила Оля. — Она мне даёт работу, после которой мне положена еда. А если хорошо сделаю, может и добавки дать.

— И ты всё время проводишь в подвале?

— Часто, — подтвердила девчонка, — но больше всего мне нравится убирать на улице. Там столько всего интересного. Но когда я смотрю на птичек, мама Катя ругается и бьёт меня, а мне бы так хотелось глянуть, что там за забором. Я недавно его красила и смотрела в щель. Там интересно, — Оля тяжко вздохнула, почти как взрослый человек.

— А сколько тебе лет? — спросила я.

Девочка задумалась на несколько секунд, а потом уверенно сказала:

— Семь.

Нет, она была точно старше. Восемь с натяжкой или, скорее всего, девять.

— Почему семь?

— Когда последний раз праздновали мой день рождения, я задула на торте семь свечек, — голос у девчонки сделался мечтательным.

— Ты с мамой Катей его встречала? — поинтересовалась я.

— Нет, — она отрицательно замотала головой. — С мамой и папой, — она снова тяжело вздохнула. — Но они меня не любили и бросили, а мама Катя нашла, и я должна быть ей благодарна.

Обычно взрослых девчонок маньяки привозили к себе и насиловали их, но вот то, для чего-то им нужны были маленькие дети, мне было совершенно не ясно. В конце двадцатого века их использовали на органы, но в 1977 году разве делались подпольные операции в СССР? Спросила и сама себе ответила: «Нет. Это было технически невозможно».

Но тогда зачем им девочка? Единственное, что приходило на ум: родителей Оли притопили в машине, а вот на ребёнка рука не поднялась.

Сомнительно, с чего они вдруг так расчувствовались и оставили такую опасную улику.

Над головой послышались шаги, и люк распахнулся.

Девочка присела, прячась за меня, и на её лице отразился страх.

— Дина, — проговорил женский голос, — еда.

Люк захлопнулся, а Оля проворно полезла по ступенькам наверх, но уже через полминуты села рядом с тарелкой манной каши.

— Сахар не присыпала сверху, — расстроилась девочка и, взяв в руки маленькую ложку, попробовала.

— Всё равно вкусно, — сказала она, — будешь со мной есть?

Мне не трудно было перекинуть руки из-за спины вперёд, но мне не хотелось, чтобы компания знала об этом.

Я показала девчонке наручники, сказав, что держать в руках ложку у меня не получится, и, вспомнив, что сказала женщина, спросила:

— А почему она назвала тебя Диной?

— Чшш, — произнесла шёпотом девочка, — она хочет, чтобы я была Диной, но я Оля Синицына. Я помню. Но маме Кате говорю, что я Дина. Когда я называла себя Олей, она страшно ругалась и била меня по лицу. Даже кровь из носа шла. Мне было очень страшно и больно, но ты ведь меня не выдашь?

— Не выдам, — пообещала я.

— А кушать давай вместе, — Оля зачерпнула ложкой кашу и поднесла к моему рту.

Без масла, без сахара и на воде. И Оля решила, что эта бурда вкусная? Что же тогда она могла назвать невкусным?