Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Глава 27

Эль привезли на возу, в трёх бочонках, и каждый бочонок несли через срез двое.

Бочонки были светлые, из гладкого дерева, без единого гвоздя, обручи на них деревянные, гнутые, и сверху на каждом под пробкой лежала печать из жёлтого воска, с тем же листом, что вчера на договоре. Поставили их у ворот, на асфальт, рядком. Несшие эльфы распрямились, посмотрели на них и ушли к шатрам, а Саныч подошёл, обошёл все три кругом и постучал по каждому костяшкой.

– Полные. Все три.

Славик записал. Что записал, я не видел.

Костёр решили жечь у ворот, на самом срезе. Предложил это Стас: им к нам на асфальт ходить нехорошо, нам к ним на траву тоже как-то не того. Срез же один на всех. Гера с Рустамом натаскали дров, сложили костёр так, что половина его стояла на асфальте, половина на траве, и, когда разожгли, огонь разницы не заметил. Лавки поставили по обе стороны. Свою, из бытовки, на асфальт, а эльфы вынесли от шатров свои, складные, на резных ножках, и поставили на траву.

Своё пиво Славик выкатил из конторки сам.

Это было то, что он варил весной, пока нас не было, по Санычеву слову, и что Саныч называл молодым и обещал, что через два месяца будет пиво. Два месяца прошло. Бочонок Славик держал в конторке, в углу, за Ларниным матрасом, и Ларни, как выяснилось, все эти недели спал с ним в обнимку и ни разу не открыл.

Только бочонок был тёплый. В конторке днём грело солнце через окно, и пиво в нём стало как чай.

Гера потрогал бочонок ладонью.

– Холодное надо. Тёплое не пиво. Отвечаю.

– Погреб? – Стас посмотрел на цех.

– В погребе солярка горела. Там теперь Славик ключи держит, а пиво не держит.

– Лоток. – Рустам кивнул на колесо.

Бочонок отнесли к лотку. Гера, недолго думая, опустил его в воду, у самого края, и подержал, чтобы обжился, а потом отпустил. Вода в лотке шла быстрая, холодная, с гор, и бочонок она приняла охотно. Приняла и повела.

Он поплыл к колесу.

– Держи! – закричал Славик.

Гера прыгнул в лоток как был, в рубахе, в Рустамовых сапогах, по пояс в ледяную воду, и поймал бочонок у самых лопаток колеса, двумя руками, на животе. Колесо прошло над ним, лопатка шлёпнула его по спине. Гера встал, держа бочонок над головой, мокрый весь, с рубахи лило.

– Холодное, – сказал он. – Уже.

Рустам ушёл в цех и вернулся с верёвкой и с двумя скобами. Вбил скобы в доску лотка, у заслонки, выше колеса. Бочонок обвязал крест-накрест, опустил в воду и привязал к скобам, коротко, чтобы его не било о стенку. Вода обтекала его и уходила дальше. Сверху Рустам накинул мокрую мешковину, чтобы солнце не грело то, что торчит из воды.

– Час. – Рустам вытер руки о штаны.

Гера ушёл переодеваться. Сапоги Рустама он вернул в тот же вечер, мокрыми, и сам их у костра сушил, на палках, подошвами к огню, а сам до ночи сидел в валенках.

Пока пиво остывало, Саныч воевал с поварами.

Повара у неё были свои, трое, и котлы свои, медные, на треногах у реки, и с утра оттуда тянуло дымом, мёдом и чем-то печёным. К полудню старший из них, высокий, в длинном фартуке, белом, без единого пятна, пришёл к срезу с подносом. На подносе лежали лепёшки, тонкие, жёлтые, в мёде, и сушёные ягоды горкой, и мелкие сыры, каждый завёрнут в лист. Подносом он поклонился, поставил его на асфальт у самого края и ушёл.

Саныч постоял над подносом. Попробовал лепёшку. Подумал.

– Сладко. Всё у них сладко.

Он ушёл в бытовку и вернулся с котлом щей, тем самым, что варил вчера на всех и что вчера никто из гостей так и не тронул. Щи за ночь настоялись. Саныч налил миску, большую, глубокую, положил сверху ложку того, что Торке привозил нам под видом сметаны, и понёс через срез сам. Перешёл на траву, не спрашивая, дошёл до треног и поставил миску перед старшим поваром.

Старший повар посмотрел на миску. На Саныча. На миску.

Попробовал. Ложку, вторую. Поднял глаза.

– Кисло, – сказал он по-людски, ломано, и Саныч, по-моему, удивился, что тот вообще умеет.

– А то. Щи.

Повар доел миску до дна, вытер её лепёшкой и съел лепёшку. Потом пошёл к своим котлам, вынул из одного что-то, завернул в лист и отдал Санычу. Саныч принёс это нам, развернул на столе у щитка. Там лежал кусок мяса, тёмного, тушёного в меду с травами, и пахло так, что Гера бросил пресс.

– Обмен. Я ему кислое, он мне сладкое.

К вечеру он сходил туда ещё раз, с котлом. Вернулся без котла и сказал, что котёл заберёт утром, а повара спрашивали, из чего щи, и он им показывал капусту и не знал, как сказать по-людски квашеная.

Иллеан с утра был у горна.

Пришёл он, когда Ларни раздувал угли, сел на чурбак у края, там, где Ларни сам сидел в первую ночь у плиты со светильниками, и положил на колени доску. На доске лежал лист, светлый, плотный, и рядом в пенале