Дорога к фронту 2 - Андрей Львович Ливадный
— Вот здесь, — я указал квадрат и очертил сеть оврагов. — Здесь крупный склад ГСМ. Я видел автозаправщики и штабеля бочек. Сорокин рассмотрел цистерны. Тут и тут, — ставлю пометки, — скопления танков. Все прикрыто батареями двадцатимиллиметровых зениток. Огонь плотный.
Васюков насупился.
— Что же будем делать Николай Иванович? — капитан смотрит на нашего командира. — Штурмовики в ночь не пойдут. Пока договоримся, глядишь и утро уже.
Он прав. Планировать совместную со «Илами» операцию уже нет времени. Скоро начнет темнеть, а значит немцы снова смогут дозаправить танки, и с рассветом опять попрут на наши позиции, где войска едва зацепились за новые рубежи тонкой нитью укреплений.
Командир мыслит схожим образом.
— Не успеем, — он в сердцах тяжело стукнул кулаком по столу. Гильза от ШВАКа, прижимающая край карты, скатилась, упав с жалобным звоном.
— У нас есть три машины с установленными бомбовыми держателями, — нарушив субординацию, запальчиво высказался старший лейтенант Голованов.
— Дело! — оживился капитан. — Если б до заката ударить!
Командир второй эскадрильи Петр Чайнов взглянул на часы, сокрушенно покачал головой.
— Разрешите высказать соображения? — спросил я.
— Говори, — разрешил Земцов.
— Шести бомб не хватит. Система оврагов разветвленная. Склад на самом деле очень большой. И немцы наверняка разделили его на изолированные сегменты.
— Так в чем же твои соображения Скворцов? Говори яснее! Ближе к делу!
— Ударить надо вот сюда, — я указал на то ветвление, где лично видел бочки с горючим и заправщики, а Сорокин там же заметил вкопанные цистерны. — Это подсветит цель. При таком условии бомбардировщики смогут сориентироваться на очаг пожара и ночью нанести массированный удар.
— А ведь лейтенант дело говорит! — тут же оживился Васюков.
— Сейчас же свяжусь со штабом фронта! — поддержал мысль Земцов.
— Товарищ майор, разрешите лететь! — попросил я.
— Нет. Ты на сегодня свое дело сделал, — отрезал командир. — В пятый вылет не пущу. Отдыхай. Сорокину передай — молодец. Так, — он повернулся. — На штурмовку пойдет первое звено второй эскадрильи. Чайнов, твое звено их прикрывает! Готовьте машины. Подвешивайте бомбы. Взлет по готовности!
* * *— Ну, что товарищ лейтенант? — на улице меня поджидает Сорокин.
— Вторая эскадрилья бомбить будет. Мы на сегодня все, — буркнул я, недовольный, что нас не берут.
— Но как же так? — ведомый тоже расстроился едва ли не до слез. Несмотря на усталость он горит энтузиазмом.
Я хотел ответить, но в этот миг, двигаясь наискось относительно взлетно-посадочной полосы, над разрушенным домом и акациями вдруг появился беззвучно планирующий, дымящийся «ЯК». Винт не вращается. Водорадиатор разбит, мотор перегрелся и заклинил. По бортовому номеру я сразу понял: «Захаров».
Внутри все оборвалось. Вскочив на подножку стоящей у КП полуторки, я грохнул кулаком по кабине и крикнул водиле:
— Гони!
Машина Захарова быстро теряет высоту и скорость. Шасси выпущено, и это позволяет надеяться, что Илья в сознании.
Вот колеса коснулись бывшего колхозного поля. Скрипнули тормоза, и «ЯК» едва не скапотировал! Через десяток метров его вдруг резко развернуло.
Несемся по полю. «ЯК» остановился, кренясь на правое крыло. Плоскости и фюзеляж — в решето. Дымится, но не горит.
Я спрыгнул с подножки вскарабкался на крыло. Фонарь кабины заклинило.
— Монтировку!
Водила уже рядом. Вместе мы отжали фонарь, сдвинули его.
— Илья? Живой? Не ранен? Где болит? — крови вроде не вижу. Он сидит бледный, как лист бумаги. Пальцы рук мелко подрагивают.
— Ильюха!
— Нигде не болит… — едва слышно выдохнул он. — Я «Хенкеля» сбил… А Савва сгорел…
* * *Постепенно начало темнеть. После осмотра я насильно привел Илью в столовую. Он еще не отошел от крайнего вылета. Ему надо выпить. И поспать.
В наступающих сумерках вдруг полыхнуло и взъярилось до небес далекое зарево.
Наши накрыли немецкий склад с топливом!
Глава 3
Фронт, — это особая, совершенно неповторимая среда. Жизнь и смерть переплелись тут так тесно, что кажется вросли друг в друга нервами.
Суровая обыденность чудовищных по своей сути событий сначала кажется гротеском, но затем ты втягиваешься в тяжелое, неровное дыхание фронта и становишься его частицей.
Утро наступило солнечное, но оно тонет в багряной мгле, — передний край густо истекает дымами, сквозь которые с трудом пробивается рассвет.
Здесь все — живое и мертвое, — зи́ждется на резких контрастах. Две оружейницы, — высокая, плотно сбитая Зоя и худенькая Аня — совсем еще девчушки, набивают ленту к авиационному «ШВАКу». Уже скрепленные снарядами звенья, словно тело металлической змеи, пологими волнами выбиваются из ящика, отливают мутными бликами и свисают, поблескивая двадцатимиллиметровыми жалами.
Рядом на куске брезента лежит механизм для выравнивания ленты.
Движения оружейниц точны и машинальны. Пальцы сбиты, ногти обломаны. Раскапотированный «ЯК» дает им тень ободранным в бою крылом. Винт машины застыл. На нем видны царапины.
Чуть поодаль, кинув реглан на травянистый взгорок, дремлет Лешка Сорокин, — мой ведомый. Его восковое, землисто-серое от усталости лицо, в утреннем свете кажется неживым, но это обманчиво. Вот он вздрогнул всем телом, что-то бессвязно пробормотал, но не проснулся.
Девчонки время от времени украдкой поглядывают в его сторону, о чем-то шепчутся. Это и есть — жизнь. Она будет кипеть назло всему, если только снаряд, пуля или бомба не поставят внезапную точку в порывах и чаяниях их юности.
Я врос в эту землю. Я дышу этой гарью, поднимаюсь в этот воздух, в лазурь бездонного неба, уже не мысля для себя ничего другого.
Обожженная степь проснулась рано. Со стороны переднего края слышна усиливающаяся канонада, временами сливающаяся в сплошной басовитый гул. До линии фронта уже рукой подать. Изредка неподалеку бухнет шальной разрыв, взметнется и