Старшина. Том 1 - Павел Смолин

— Спички?

Рябухин молча приподнял пилотку. Коробок уже лежал там.

Климов кивнул и побежал дальше.

Ближе всех к дороге, слева от насыпи, сидели Долгов и Шилов. Это место Климов выбрал сам. Танк пойдёт вдоль дороги, по твёрдому, чтобы не завязнуть в кювете. Значит, пройдёт здесь.

— Товарищ старшина. — Шилов высунулся по плечи. — А если он прямо на нас?

— Пригнитесь и сидите тихо. Не выскакивать.

— Утешили.

Долгов держал бутылку обеими руками. Пальцы на стекле побелели.

— Мишка. Ты бросаешь. Шилов прикрывает, бьёт по пехоте. Шилов, свою бутылку держи про запас.

— Докину, — пообещал Шилов.

— Посмотрим.

Климов вернулся в окоп у насыпи. Жук лежал на фланге, за пулемётом, и смотрел через поле. Кулагин рядом раскладывал диски, как тарелки на поминках. Сравнение Климову не понравилось, и он прогнал его из головы.

Сзади, из-за гребня, ахнуло так, что с бруствера потёк песок. Тяжёлые пушки били прямой наводкой, и в роте о них говорили с нежностью. Перед крайним правым танком встал чёрный столб. Второй снаряд лёг ближе. Третий попал. Танк осел набок и задымил.

Три остальных не остановились. Два взяли правее, туда, где поле ровнее, к соседнему батальону. Третий шёл по дороге прямо на насыпь.

Пехота держалась за ним метрах в тридцати. Серые фигуры шли пригибаясь и стреляли на ходу по кустам.

— Жук! — крикнул Климов. — Пехоту за танком. Прижми, чтоб головы не подняли.

Ствол ДП повернулся раньше, чем Климов договорил. Первая очередь прошила рожь перед немцами, вторая — выше. Цепь залегла. Кто-то из серых попробовал подняться и упал обратно. Справа и слева застучали винтовки, вразнобой, потом гуще.

Танк остался один. Пулемёт в лобовом листе бил вдоль окопов короткими очередями, пули щёлкали по насыпи. Метрах в семидесяти танк остановился и выстрелил из пушки. Снаряд разорвался позади окопа, в кустах. Танк постоял и покатил дальше.

Климов смотрел на кусты слева от дороги, где сидели Долгов и Шилов. Кусты не шевелились. Хорошо.

Танк прошёл мимо щели в трёх метрах. Край осыпался внутрь. Климов видел, как гусеница перемалывает ветки, как вздрагивает земля над тем местом, где сидят двое.

Раз. Два.

Над кустами поднялась длинная фигура Долгова. Он чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Вторая вспыхнула, тряпка занялась. Долгов размахнулся от плеча и бросил.

Бутылка лопнула на решётке над мотором. Огонь растёкся и ушёл в щели. Танк прошёл ещё метров десять, и башня начала поворачиваться назад. Заметили, подумал Климов.

Рядом с Долговым встал Шилов. Бутылка в руке горела. Шилов пробежал два шага, бросил и тут же упал. Упал и откатился, как учили.

Вторая бутылка разбилась на корме, рядом с первой. Из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Башня застыла, не довернув. Танк дёрнулся раз, другой и встал метрах в двадцати от окопов.

Откинулся люк. Танкисты полезли наружу, и по ним ударили из окопа разом. Двое повисли на броне. Третий спрыгнул и побежал вдоль насыпи. Его снял кто-то из взвода Кочетова.

Пехота за дорогой попыталась подняться. Жук положил её снова.

— Докинул, — признал Климов вслух.

Шилов его, конечно, не услышал.

Про бутылки сотой дивизии Климов когда-то читал. В книжке им отводилось полстраницы: стеклозавод, машины с бутылками, танки горят. Как именно горят, в книжке не объяснялось. Оказалось, чёрным. И пахнет палёной резиной.

Слева, у первой щели, хлопнула мина. Потом ещё одна. Немцы из-за поля нащупывали кусты. Климов пригнулся и побежал туда.

Щель кочетовских засыпало землёй. Оба бойца были живы, но оглушены. Чуть дальше, в кустах, лежал лопоухий парень из первого взвода. Тот самый, которому утром на ржаном поле Климов втолковывал про голову. Он так и остался без каски. Рукав гимнастёрки потемнел до локтя.

— Голову держал низко, — похвастался парень и почему-то улыбнулся. — Как вы велели.

— Молодец. Руку давай.

На плече, выше локтя, темнели входное и выходное отверстия. Климов наложил повязку из индивидуального пакета, прижал её и помог парню добраться до окопа.

Пехота лежала во ржи до сумерек. Потом серые фигуры начали отходить к дороге, по одной, то ползком, то перебежками, прикрывая друг друга. Справа, у соседа, весь вечер гремело. Потом стихло. Потом над далёкой рощей, уже позади соседа, взлетела белая ракета. За ней вторая.

Климов посмотрел на эти ракеты. Они взлетели уже за прежней позицией соседнего батальона. Если пускали немцы, значит, соседу пришлось совсем худо.

* * *

Громов дописал донесение при последнем свете. Буквы вышли ровные. Он это отметил и остался доволен: руки после боя иногда врут, а у него не врали.

«Атака противника силой до батальона пехоты с четырьмя танками отбита. Один танк уничтожен бутылками с горючей смесью, один подбит артиллерией. Потери роты уточняются».

Уточнять он не любил. Уточнять значило ходить по окопам и спрашивать фамилии у тех, кто живой.

Громов сложил листок и посмотрел туда, где у насыпи всё ещё чадил танк. Дым поднимался прямо, ветра не было.

Старшину Климова он принял вместе с ротой в марте. Хозяйство у старшины стояло образцово: ни одной недостачи, портянки по нормам, каша вовремя. Люди его боялись и за спиной звали Языком. Громова это устраивало. Старшине не обязательно быть любимым. Старшине обязательно быть точным.

Сегодня Громов увидел в бинокль то, чего прежде не замечал.

Старшина крикнул Жуку, и Жук повернул пулемёт. Сразу. Не глянул ни на Рябухина, ни на ротного. Месяц назад Жук на любое слово Климова сначала смотрел на Рябухина. Рябухин кивал или не кивал. Этого никто не замечал, кроме Громова, а Громов замечал всё, потому что так его учили.

И пары. Бойцы сидели в щелях и не вставали, пока танк не прошёл мимо. Громов знал, чего это стоит. Про вчерашний бой у соседей старшина доложил: двое выскочили раньше времени и легли там же, у бруствера. Сегодня никто не выскочил.

Где старшина этому научился, Громов не знал. Мотокружок Осоавиахима объяснял мотоцикл и ничего больше. Может, на каких-то курсах. Может, старшина читал больше, чем показывал. Громов перебрал варианты и решил, что ему это не нужно. Человек не обязан рассказывать ротному всё. Ротному нужно, чтобы танк горел у насыпи. Танк горел.

Громов поймал себя на том, что тянется к вороту. Застёгивать больше нечего. Громов поправил ремень.

По ходу сообщения, пригнувшись, бежал Чижов. Остановился, отдышался и выпалил. Голос на этот раз был свой, без всякой ротной интонации,