Капралъ - Геннадий Борчанинов

Я прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. Не стоило это знать никому, особенно командиру батальона. Спишут старика, ещё раньше, чем сказал доктор, и всё.

— Дружен с ним? — спросил Рамзай.

— Так точно, — ответил я.

— За него просить хочешь, что ли? — спросил майор.

Ладно, чем чёрт не шутит. Рамзай хоть и негодяй, но я поработал на него достаточно, чтобы получить хоть что-нибудь в ответ.

— У него, кроме службы, и нет ничего, — пожал я плечами. — Пока служит — живёт, спишут по увечью — помрёт, сгорит, как свечка.

Майор побарабанил пальцами по столу, поправил съехавший парик, задумчиво глядя на меня.

— Ладно. Дальше за тебя писарь поработает, капральством занимайся, — сказал он. — Всё, иди.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я. — Доношение.

— Какое доношение? — картинно удивился премьер-майор. — Донести на кого-то хочешь?

— То самое, — мрачно сказал я. — В печку.

— Понятия не имею, о чём ты, — пожал плечами Рамзай. — А печку денщик с вечера топил. Ступай уже.

Я вышел, понимая, что премьер-майор и не думал сжигать доношение, оно так и лежит у него в ящике, как козырная карта в рукаве. И вытащить его он может в любой момент, даты на нём не указано.

Следующим утром всю роту построили на плацу перед ратушей, совершенно внезапно для всех. Среди бывалых пополз шепоток, что будем выходить в поход, но я не верил, да и многие не верили. Зима только началась. Но нас выстроили и ещё минут двадцать мурыжили ожиданием на морозе, и только потом из ратуши вышел Далевский с Ефимовым и Клеркером.

— Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! — прокатилось над ротой.

Старики действовали как единый механизм, новобранцы терялись и путались. Захар потянулся почесать нос в строю и тут же получил локтем в бок от стоящего рядом Егорки. Я одобрительно кивнул. Смирно, значит, смирно.

Далевский кашлянул в кулак и достал из-за пазухи листок.

— Рота! За небрежение в исполнении своих обязанностей, воровство и нерадивость приказано! — громко объявил он. — Каптенармуса Гаврилюка, Семёна Семёновича! Разжаловать в рядовые!

По всей роте прокатился нестройный шум, не то облегчённый выдох, не то удивлённый вздох. Гаврилюка не любил никто.

Но Далевский не закончил. Он достал другой листок и шмыгнул носом.

— Капрала Монастырского, Тимофея Ивановича! — произнёс капитан, и я на миг похолодел.

Списывают старика.

— Произвести в чин каптенармуса! — объявил Далевский. — Капрала Гусева, Василия Петровича! Назначить командиром второго капральства третьей роты! Вольно, разойтись!

Вот тебе и кадровые перестановки. Нет, капральством и так уже фактически рулил я, но теперь это зафиксировано в документах. Но я всё равно испытывал небольшой шок от того, как всё сложилось.

Фельдфебель Климов сразу после построения собрал всех унтер-офицеров роты у себя в канцелярии. Поздравляли, пожимали руки, улыбались.

— Иваныч, поздравляю, с тебя простава, — ухмыльнулсяКлимов. — Я уж думал, всё, капралом так и помрёшь.

— Я и в капралы-то не хотел, — буркнул он, не слишком-то довольный своим назначением.

— С тебя, Гусев, тоже, — сказал фельдфебель. — Хоть ты уже и командовал, а сегодня вот, считай, обвенчали.

— А с Гаврилюком что будет? — спросил я.

— А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, — пожал плечами Климов. — Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

— Сколько лет в строю, Вася, — вздохнул новоиспечённый каптенармус. — А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

— Зато живой и в строю, — возразил я. — На нужном месте.

— Ну-ну, — хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Ты, Вася, подсуетился? — спросил он, не оборачиваясь. — За меня.

— Я, Тимофей Иваныч, — сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

— У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

— Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, — ровным голосом сказал Иваныч. — Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

— Ну вот и…

— Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, — закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

— Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, — деловито и быстро заговорил старик. — А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.

Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у