Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха

В лесу повисла напряженная тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием людей и возбужденным сопением псов.

Соколов выждал несколько секунд и, убедившись, что дело сделано, быстро достал веревку, сноровисто стянул беглецу руки за спиной и плотно забил ему в рот комок жесткой, воняющей оружейным маслом ветоши, вытащенной из кармана. Пистолет предателя он зло заткнул за пояс и обернулся.

Мартын уже вернулся к Лизе и помог ей подняться, придерживая под здоровый локоть. Девушка тяжело дышала, пытаясь унять мелкую дрожь. На рукаве ее гимнастерки снова проступило свежее пятно крови, но держалась она стойко. Лиза устало улыбнулась и тихо спросила:

— Успели?

Мартын коротко кивнул.

К ним неслышно подошел Соколов. Он окинул Лизу оценивающим взглядом, на миг задержавшись на ее окровавленном рукаве.

— Ты как? Идти сможешь?

Девушка решительно кивнула.

— Вот и добро. Хорошо, что выстрелить не успел, гнида, — процедил сибиряк. — Собаки здорово отвлекли, молодцы.

Он нагнулся и благодарно почесал Грома за ухом. Пес тихонько фыркнул, ткнулся влажным носом в ладонь бойца и пару раз довольно вильнул хвостом.

— Всё, возвращаемся в лагерь, — скомандовал Соколов, глядя на напарника. — Мартын, бери его за ноги, я за плечи. Лиза, пойдешь впереди нас. Будешь задавать темп и держаться на виду, чтобы мы тебя видели, если вдруг силы оставят.

Лиза снова кивнула и негромко скомандовала собакам:

— Рядом.

Бойцы спешно подхватили обмякшее, тяжелое тело Филиппка и зашагали обратно, стараясь не трещать сучьями. Лиза двинулась первой, прокладывая путь, а позади, за замыкающими шествие мужчинами, послушно семенили притихшие псы. Вскоре их силуэты окончательно растворились в спасительном мраке леса.

Партизанская зона

16 июня 1942 год

Уже занимался рассвет. Небо над верхушками деревьев начало постепенно сереть. Белый уже несколько раз подходил и пытался отправить меня спать, но я прекрасно понимал, что всё равно не сомкну глаз, пока не вернутся мои.

Я сидел на пустом патронном ящике у штабной землянки, вытянув ноющую ногу, и методично снаряжал пустые диски от ППШ. Пальцы делали эту работу на автомате, привычно укладывая патроны в спираль открытого барабана, а глаза следили за тем, как в утренних сумерках преображался лагерь.

Людей катастрофически не хватало, но работа в лагере не останавливалась ни на минуту. Наравне с бойцами в жесткую землю вгрызались лопатами деревенские — женщины, подростки, хмурые старики. Никто не сидел без дела: каждый, у кого хватало сил держать инструмент, помогал торопливо укреплять периметр. Даже малышня суетилась тут же — вон Петька с Акимом, тяжело пыхтя, таскали нарубленный еловый лапник. Воздух пах сыростью, вскрытым грунтом, хвоей и оружейной смазкой.

Тихий, условный свист со стороны крайних секретов заставил меня отложить оружие. Из предрассветной серой дымки вынырнули тени.

Первой в лагерь ступила Лиза с притихшими собаками, и у меня внутри разом всё оборвалось. Она была бледная как полотно, едва переставляла ноги, а по рукаву расползалось большое темное пятно крови.

Я резко встал, тут же поморщившись, нога неприятно потянула от резкого движения, — и, подхватив костыль, торопливо заковылял ей навстречу, не сводя с Лизы тревожного взгляда.

Следом за ней из тумана вышли Мартын и Соколов. Они вели Филиппка. Предатель со связанными за спиной руками то и дело спотыкался, испуганно мыча сквозь тугой кляп, но конвоиры безжалостными тычками гнали его вперед — прямиком к штабной землянке.

Едва они приблизились, тяжелая плащ-палатка на входе откинулась. На пороге вырос Лебедев. За его плечом маячил Белый. Мартын грубо пихнул Филиппка в спину, и тот кулем повалился в грязь.

Особист окинул ледяным взглядом скорченную на земле фигуру, затем посмотрел на Лизу.

— В санчасть, живо. Мартын, проводи, — бросил он, а затем кивнул Соколову на Филиппка: — Тащите его в лес, да подальше за посты, чтоб в лагере ни звука не было слышно. Тут дети шныряют, ни к чему им это. И кляп не вынимать, пока я не подойду.

Я прекрасно понимал, почему Лебедев не пустил предателя в расход прямо здесь. И дело было не только в том, что лишним глазам такое видеть не стоит. Особисту сейчас не до эмоций и показательных судов, ему требовались голые факты. Нужно было выяснить главное: один ли действовал этот предатель? Не успел ли он оставить для немцев какую-нибудь «закладку» в лесу на случай своего провала?

Крысу увели далеко в чащу. Я вернулся на свое место и снова взялся за прерванное занятие — принялся методично обтирать патроны. Стоявшие неподалеку Белый и подошедший Тарасов хмуро смолили самокрутки. Из леса не доносилось ни звука, но все мы слишком хорошо понимали, что там сейчас происходит. Лебедев свою работу знал хорошо и с предателями не церемонился.

Минут через двадцать между деревьями показался особист. На ходу вытирая сбитые в кровь костяшки о кусок какой-то ветоши, он подошел к нам и тяжело выдохнул.

— Всё выпотрошили из него, — просто сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Божится, что работал один, ничего передать не успел.

Лебедев помолчал, скомкал грязную ветошь, а затем посмотрел на Белого:

— Действуй. Твой боец был, Белый. Тебе и грязь за ним убирать. Иди, готовь петлю. Вздернем его. Незачем лишний раз шуметь.

Трибунал много времени не занял. Приговор приводили в исполнение на глухой окраине лагеря, у старой, искривленной ветрами сосны. Бойцов все же собрали — несколько десятков партизан выстроились полукругом. Скрывать такое было нельзя, люди должны были видеть всё своими глазами. Я стоял в толпе рядом с Тарасовым, хмуро наблюдая за происходящим.

Филиппок представлял собой жалкое зрелище. Он трясся крупной дрожью, по разбитому лицу текли слезы вперемешку с соплями и грязью. Когда ему вытащили изо рта кляп, предатель тут же заскулил, забормотал быстро и жалко, брызжа слюной и срываясь на визг:

— Беленький… командир… ну прости меня! — захлебывался он, с мольбой заглядывая в глаза своему командиру. — Не знаю, как так вышло, помутнение нашло! Жить хочу, братцы! Беленький, миленький, пощади, не убивайте! Я всё исправлю, слышишь⁈ Клянусь, всё что скажете сделаю! В самое пекло первым пойду, любую вину искуплю, только дай шанс! Не губите!

Белый стоял напротив с веревкой в руках. По его застывшему, словно неживому лицу и тому, как тяжело вздымалась его грудь, было видно, насколько невыносимо, до тошноты, ему дается эта грязь.

Лебедев кивнул Белому, а после шагнул вперед и хладнокровно произнес:

— За измену Родине и попытку продать отряд.

Белый со стеклянным взглядом накинул петлю на шею своего бывшего бойца и жестко затянул узел. Короткий рывок,