Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

class="p1">Постоянное присутствие Лизы сказочно преобразило жизнь Меркулова. В январе они записались, и были официально признаны мужем и женой. Олимпиада Кондратьевна утверждала, что совершенно счастлива, хотя глаза ее были нередко грустны. Лиза покинула уютную комнату на Арбате, которая теперь стала менее уютной, потому что часть мебели из нее перекочевала на Большую Садовую. Дочь старалась навещать свою мать как можно чаще, а по воскресеньям вместе с мужем обедать у нее, но усталость на службе, необходимость кормить и обхаживать любимого супруга делали частые посещения невозможными.

Денег у молодоженов было по-прежнему мало, но порой Лиза получала щедрые пайки. Ее учреждение шло в гору, обзавелось целым штатом машинисток, и мадам Меркулову поставили над ними начальницей. Воспользовавшись этим, Лиза перевезла домой свой ундервуд, и иногда вечерами переписывала на нем главы из «Черного света». Роман ей страшно нравился. Она запоминала наизусть отдельные куски и цитировала их, когда хотела подчеркнуть свою мысль. Это вдохновляло Всеволода Ильича на продолжение труда, роман летел к концу, а вместе с ним близилась к завершению и зима.

И вот настал день, когда последняя страничка рукописи была аккуратно перепечатана. За окном, на котором уже не было унылых занавесок, а висели бархатные гардины с кистями из чудесных, неиссякаемых сундуков Олимпиады Кондратьевны, звонко тренькала капель, солнце сияло, как начищенный геликон, и даже надоедливые автомобильные гудки, казалось, звучали по-весеннему. Лишь одно обстоятельство омрачало этот жизненный праздник. «Черный свет» нужно было где-то печатать, но прежде показать его какому-нибудь знающему человеку. Выход был один — воспользоваться советом таинственного Покровителя и попытаться найти контакт с миром литературы.

По слухам, московский Парнас собирался в одном уютном кабачке на Большой Никитской. Однажды воскресным днем Меркулов отправился туда в своем выходном костюме и сшитом женой на основе опостылевшей шинели пальто. Он медленно шел по Садовому кольцу, рассеянно глядя по сторонам и отмахивая в такт шагам тросточкой. Желтые ботинки нестерпимо блестели на солнце, а шляпа была заломлена на затылок. Настроение у него было прекрасным, хотя слегка знобило от волнения. Меркулов впервые в жизни приближался к храму большой литературы. Как-то там примут его?

Кабачок выглядел неказистым. Сводчатый зал в полуподвальном помещении, грязные столы, дым коромыслом. За буфетной стойкой возвышался ражий детина в засаленном фартуке. Он отпускал бутерброды с подозрительной семгой, пиво из бочки, от которой разило речной тиной, и чудовищных малиновых раков с угрожающе выставленными клешнями. От всего этого настроение у посетителя стремительно упало, ему захотелось немедленно покинуть это место навсегда, но он взял себя в руки и, потребовав пива, уселся за свободный столик.

Пригубливая неожиданно хорошее пиво, Меркулов стал наблюдать за публикой. Странное она производила впечатление. Большинство мест занимали весьма разнообразно одетые молодые люди, вероятно, начинающие литераторы. Они очень много пили, причем смешивая напитки различной крепости, очень громко разговаривали и смеялись. Судя по достигающим слуха Меркулова обрывкам их речей, говорили они о чем угодно, но только не о литературе. Чаще всего они упоминали лошадиные масти и какие-то загадочные номера, а при слове «экстерьер» у многих (Меркулов обратил на это внимание) начинали масляно поблескивать пьяные глазки.

Другие посетители писательского кабачка выглядели не менее странно. У самого входа сидел высокий худой старик. Он привлек внимание Меркулова тем, что был одет как персонаж какой-нибудь пьесы из жизни разночинной интеллигенции начала века: плащ-крылатка, из под которого выглядывали зауженные брюки и сапоги с прямоугольными носами; круглую шляпу с загнутыми кверху полями старик держал на коленях. Показалось примечательным Меркулову также его лицо. Оно выглядело благородно-одухотворенным, как у постаревшей статуи, некогда вышедшей из-под резца Праксителя или Фидия. Старик пил пиво, и хлопья пены висели на седых его усах и эспаньолке, но глаза горели мрачным огнем, а на губах время от времени появлялась тонкая улыбка всепонимания. Иногда кто-нибудь из молодых людей вдруг переставал орать о каурых и мышастых и подскакивал к старику, чтобы с поклоном задать вопрос или предложить очередной бокал с желтоватой шапкой пены, из чего было видно, что реликт чеховской и античной эпох пользуется здесь авторитетом.

Правда, долго наблюдать за сим любопытным субъектом Меркулову не пришлось. Кто-то с грохотом и паровозным пыхтением подсел к его столику. Это был маленький, хорошо одетый толстяк с самоварной физиономией, от которой исходил жар. Официант, до сей поры не показывавшийся на глаза, немедленно материализовался из сгущенного табачного дыма и выставил перед толстяком пару пива и блюдо с раками.

— Драматург, поэт, прозаик, критик? — неожиданно спросил вновь прибывший у Меркулова.

— Да так... — туманно ответил последний.

— Ясно, начинающий, — проницательно заметил любитель раков и залпом осушил первый бокал. — Пыльев, драматург. Не слыхали?

— Простите, нет, — смутился Меркулов, пожимая маленькую вялую кисть.

— Как же, «Дева революции», в МХАТе ставили, громкая вещь, — удивился назвавшийся драматургом. — Впрочем, еще услышите. Она скоро в Камерном пойдет у Таирова, обязательно посмотрите.

Меркулов неопределенно поднял плечи и кивнул. Разговор пошел о новых и старых пьесах, причем, когда дело касалось новых, начинающий писатель явил поразительную неосведомленность, а его собеседник — когда речь шла о старых, но в общем оба остались довольны друг другом. Узнав, что Меркулов написал роман о гражданской войне, и без того румяный Пыльев весь засветился от счастья.

— Уверен, — заявил он, — что роман ваш можно переделать в грандиознейшую пьесу! Берусь помочь с инсценировкой.

— Гм, но ведь он неопубликован, — усомнился автор романа.

— Пустяки, эта беда как раз поправима, — заверил его автор громкой «Девы революции». — Можно решить все прямо сейчас.

Сказав это, Пыльев стал озираться, и когда его взгляд пал на удивительного старика, он оживился еще больше.

— Аполлон Фебыч! — заорал драматург, вскакивая. — Боже мой, как я мог сразу вас не заметить! Это все проклятая жара, апрель месяц на дворе, а как парит. Официант! — гаркнул он совсем другим голосом. — Давай сюда все самое лучшее, нечего потчевать нас этой кислятиной, — и снова елейным тоном: — Позвольте, Аполлон Фебыч, познакомить вас с молодым, но подающим надежды писателем.

— Меркулов, — представился смущенный «подающий надежды». Он не ожидал такого поворота событий.

— Рад, рад. — сказал старик звучным тенором. — Присаживайтесь, мсье. Мне, старику, приятно посидеть в компании молодых талантов. Посидеть и поседеть, — добавил он с хохотом.

— Ну, ну, Аполлон Фебыч, — замахал на него пухленькими ручками поставщик революционных пьес. — Вам ли жаловаться