Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Стас покраснел, а Гера от пресса заржал так, что сбил ремень.

– Сани?

– Сани мои. Те, на которых в Ваггу ездили, задние. Лошадь тоже моя, мохнатая, ей ваш мороз ничего. Корм на неё в Копани есть, за Копанью нет, повезёте с собой. – Он подумал. – Две марки за сани, пять за лошадь. Лошадь вернёте или заплатите за неё, сколько скажу.

– Скажешь сейчас?

– Вернёте.

У щитка это записали, не дожидаясь, пока спросят.

– До Копани сколько?

– Дней двенадцать санным путём. Если без бурана. – Хёгни посмотрел на меня. – Назад пойдёте уже к весне. Помни. Санный путь до Копани держит долго, там горы. А от нас до Копани, у реки, он сядет раньше. Лёд пойдёт, тогда уже поздно. За неделю до льда надо быть здесь.

– Торке говорил, дён пятьдесят.

– Торке на холме живёт и видит реку сверху. – Хёгни помолчал. – Пятьдесят. Может, меньше. В этот год зима долгая, это правда. Но ты на неё не ставь.

Сказал он это без нажима, тем же голосом, каким говорил всё, и от этого было хуже.

– Ещё одно, – сказал я. – Письмо. До Бочек. Грише в руки, чтобы он отправил в Ваггу, Жоре. Для Хорна.

– Писать кто будет?

Я посмотрел на Стаса. Стас за осень разобрал треть азбуки и писал по буквам, медленно, как первоклассник, и ошибки в каждом слове были такие, что Тамми, по словам Стаса, смеялся над его буквами неделю.

– Стас напишет, – сказал я. – Жора поймёт.

– Жора поймёт, если ему заплатят, – сказал Хёгни. – Я тебе так скажу. Пусть пишет ваш мальчишка, внук. Он письменный. Он у деда писарем был.

Стас посмотрел на меня, а я через цех на горн.

Ларни бил. Головку за головкой, в такт, и стук у него за эти дни стал такой одинаковый, что Гера на прессе бросил считать его удары вслух, хотя поначалу считал. Всё, что мы тут говорили, долетало до горна кусками, сквозь молот и пресс.

– Попрошу, – сказал я.

Он кивнул, убрал лом за пояс и собрался уходить. У ворот он задержался, по своей привычке.

– Хёгни, – сказал я. – Глина. Которая жара не боится, в печь. Где её берут?

– Не у нас. – Он подумал. – В Копани спроси. У них печи в горе стоят по сто лет. Они знают, где брать.

Саныч у бытовки услышал и поднял кружку за Копань.

Тамми Хёгни обещал прислать через день, с санями и лошадью, и ушёл по тракту на юг, быстро, как ходит всю зиму, потому что день короткий.

Вторая пластина к тому времени уже погасла. Тень по черте пошла у неё на двадцатой минуте, и на сорок второй свет с монету кончился.

– Хуже, – сказал Славик. Он сказал это без злости, как говорят цифру. – На двадцать две минуты.

Стас сидел над пластиной долго. Потом поднял голову и посмотрел мимо меня, через цех, на горн.

Ларни стоял у горна к нам спиной и бил. Всё он слышал: и Славиково хуже, и двадцать две минуты. И ни разу не обернулся.

Стас смотрел на его спину, и я положил ему руку на плечо. Он отвернулся.

– Короче, – сказал он тихо. – Я пошёл не туда. Я убираю, а надо, наверное, наоборот. Только что наоборот, я не знаю.

Вторую он положил рядом с первой, на ветошь, и подписал на жести: сорок две. Потом сел над обеими с лупой и сидел до обеда.

Ларни я позвал к горну в тот же вечер. Горн он уже дочистил, руки вытер и ждал. Может, знал, что позову.

– Письмо, – сказал я. – Не деду. В Ваггу, маклеру, Жоре. Для Хорна. Что болты в Хорн будут к сроку, но принимать будет Славик, а меня тут не будет. Что я ухожу.

Он подумал.

– Куда, не скажешь.

– Не скажу.

– Я и не спрашиваю. – Он посмотрел на меня. – Писать по-людски или по-нашему?

– Как Жора прочтёт.

– Жора прочтёт по-людски. Ильда прочтёт по-нашему. – Ларни подумал ещё. – Напишу по-людски. Ильде прочтут.

– Что писать?

– Что болты будут к сроку. Две тысячи. Что принимать будет Славик, у нас, как договорено, каждый десятый мешок.

Ларни покачал головой.

– К сроку – это у вас. У Хорна свой срок. Пиши день. Или пиши: до того, как сядет дорога. Это у всех одно.

– Пиши так.

– И ещё. – Он помолчал. – Писать надо от завода. Кружок внизу. Ильда кружок знает.

Я сказал, что кружок поставим, и Ларни кивнул один раз.

Бумагу ему дал Славик, из своих листов под запись, и чернильницу из той же коробки, где лежала подушка для штампа. Ларни писал за столом в бытовке, при лампе, долго, крупно, и ни разу не поднял головы. Стас стоял у двери и смотрел, как у него ложится рука: без единой кляксы, буква к букве, будто по линейке. Когда Ларни кончил, Стас подошёл и долго смотрел на лист.

– Красиво, – сказал он.

– Писарская рука, – сказал Ларни. – У деда за столом сорок лет. Привыкаешь.

Он сложил лист вчетверо, отдал мне и пошёл мыть миску. На пластины у горна, которые лежали на ветоши рядом, с жестяными бирками, он не посмотрел ни разу. Только у двери конторки обернулся, как оборачивался всегда, и на этот раз посмотрел на ветошь. На брезентовую коробку он не глянул.