Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Рыбачки за столами вокруг с деревенской непосредственностью устраивались, не забывая сверкнуть голыми голенями — к удовольствию сидящих здесь же мужчин. Эйлет оглянулась на Анну Иоанновну, но та как-то слитно проплыла на своё место среди коллежской старшины, точно скамья перед ней на миг исчезла — а потом, когда понадобилось сесть, появилась вновь. Волшебница, что с неё возьмёшь.

Немайн — здесь и сейчас всё-таки сида! — только ухмыльнулась, увидев затруднение подруги. Спокойно сказала:

— Это просто высокая ступенька.

Чуть приподняла подол, скорее даже, отвела вбок, чем вверх. Шагнула. И всё. Кто пялился — увидел разве снежно-белую каёмку нижней туники. Даже семицветный носок не показала, не говоря о штанах-анаксаридах.

Эйлет попыталась повторить. Даже дыхание затаила — очень уж не хотелось насмешить общество, выставить себя неумёхой, опозорить свою службу. И — получилось! А мужские взгляды… ничуть не разочарованы. Так ведь и должно быть — простушки радуют непосредственностью, благородные дамы — изяществом.

— И всё равно лавки — это варварство, — буркнула Эйлет под нос.

— Скорей, просто очень древняя традиция, — заметила Немайн. — Из времён, когда десси жили на другом берегу Ирландского моря. Здесь и сейчас все прекрасно знают, что такое кресла, стулья, табуреты множества видов. Однако, сделали по старине.

— Не только, — заметил Рис. — Набрать кресел и табуретов на всех пирующих и теперь можно — да хоть просто велеть каждому принести из дому своё сидение. Беда в том, что одинаковых — не наберётся. Здесь весь смысл собрания — в ощущении равноправия пирующих, в самоуправлении — хотя бы и на уровне коллегии. У порта Гладии Гемини его нет, официально он вроде посёлка при легионном форте — только вместо легиона наша флотилия. Так люди и приспособились. Настоящее гражданство Гладии Гемини, самоуправление — то, что действительно нужно, местная карьера — всё сосредоточено здесь. Эта коллегия — и есть местное городское правительство. Ну, называется наш старый добрый Муириан не местным консулом или дуумвиром, а квинквиналом — так он от этого не поглупел и власти у него, поверь, не убавилось. А нынешнее собрание ничем не отличается от старого доброго греческого буле…

— Отличается, — сказала Эйлет. — Ох, как отличается!

— Это чем?

Ответила ему Августина.

— А женщинами в народном собрании. Почти по Аристофану, только без приклеенных бород! Это ведь даже не Спарта или Рим, в которых гражданки имели право говорить, но не голосовать. Тут, в коллегии, женщины голосуют. И даже становятся старейшинами.

— Так и матери городов бывали, — заметил Рис. — И матери армий.

— И мать Отечества, — прибавила Эйлет, — тоже была.

Под разговор закуска истощилась, но нести столы с новой переменой никто не торопился. Беседы и песни — то, что не менее важно, чем вкусная еда. Тут никто не выходит в специальную рыгательную комнату, чтобы освободить желудок — своё, римское варварство умеренная трапеза христиан тоже оставила старине. Просто на время прекращают подавать еду — но не напитки. Людям нужно выговориться. Нужно побыть собой — не в закутке кубикула, а в светлом большом зале, среди своих. Пускай тут полы не мраморные — драили их как палубу на дромоне, босиком ходить можно смело.

Низкое Солнце красило стены, заставляло блестеть таблички с записями почётных деяний, выставленных в пример будущим поколениям. Вот медный насос врезался в бочку — на сей раз не пивную, а с сидром. От кувшинов донёсся кислый хмельной запах. Снова все взгляды скрестились на Немайн — ну-ка, как будет пить яблочный нектар богиня яблонь?

Сида вздёрнула уши — сразу понятно, что настроена пошалить. Встала во весь свой невеликий рост, подняла кувшин над головой — и уж из него обрушила мутную струю в простую деревянную чашу. Чуть брызг, много пены, возглас Немайн:

— За яблони сего края!

Несколько торопливых глотков — и опрокинула чашу в жертвенный сток. В полу возле столов устроен жёлоб, в который следует выплёскивать остатки. Сидр не принято пить до дна.

Немайн села, чуть откинувшись. Шепнула:

— Глотки делать маленькие, жертвовать щедро.

Эйлет огляделась — кругом уже пробовали пить сидр по-сидовски, наливая с высоты — струи извивались, точно щупальца осьминогов, норовили сбежать из чаш. Сидр плескал на столы, на пол, на одежду. В чаши он тоже попадал — и немедленно выпивался, спешно, жадно — пока не опала пена, пока он не стал скучной, кислой, дешёвой заменой настоящему вину.

* * *

К сидру народ Гладии Гемини был привычен, но новая игра сыграла дурную шутку. Мало того, что немало хмельного сока пролили, так заполненные скорей пеной, чем сидром чаши заставляли захотеть добавить — а потом потерять этим чашам счёт. Строгий римский праздник начал терять форму, люди принялись слоняться меж столами — и, что характерно, лавки никому не мешали вылезти. К столу патронов поначалу почти никто не совался. Потом появился квинквинал. Сказал:

— Смотрите, как я могу! — и без ошибки наполнил чашу даже с большей высоты, чем сида. — Сорок лет на качающейся палубе! И я работал с парусами, а не грёб. Ничего не скажу против мужей с вёслами, только где им наловчиться ловить канаты, увёртливые, как живые змеи?

Мгновенно возник новый обычай: освоил новую штуку, покажи патронам. Люди являлись, хвастались… иной раз получалось плохо, и сидр окатывал пол, обувь и одежду состязающегося. Зал смеялся, но сида быстро находила для неудачника пару утешительных слов, а то и сохранившуюся на столе вкусняшку. Эйлет видела: августа уже не празднует, работает. Та, кого считают богиней раздоров гасит обиды. После десятка удачных выступлений, Немайн улыбнулась, встала — поставила две чаши ребро к ребру. Струя ударила в стык — и, как ни крутилась, не вырвалась. У иных рты открылись — обе чаши полны-полнёхоньки, ни капли не пролилось, только редкие брызги запятнали стол.

— Это, — сказала Немайн, хитро поглядывая на коллегиатов, — уже на следующий пир задачка!

Квинквинал не растерялся — велел переменить столы и нести закуски.

Рис заметил, что новая игра, безусловно, цивилизованная, но новая. Греки, помнится, мечут вино на точность из одного кубка в другой, а вот наливание с высоты не пробовали. А ещё, что все увидели: Немайн не просто ловкая холмовая, а и великий механик — чтобы так направлять