Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Но позвольте, — возмутился редактор.

— Нет уж, это вы мне позвольте, Рудольф Родионович или как вас там зовут, высказаться до конца. — Голос Ивана Вольдемаровича окреп и зазвенел, как топор на морозе. — Я не знаю, кому понадобилось делать пусть из среднего, но порядочного и верного своей стране и народу советского писателя подопытного кролика, однако могу предположить, с какой целью. Вероятно. меня сейчас записывают на пленку, а может быть, даже снимают для западного телевидения, поэтому я прямо заявляю, что все происходящее со мною — дьявольская провокация британских спецслужб под руководством аккредитованного в Советском Союзе культурного атташе мистера Джонатана Пиквика. Я также заявляю решительный протест и требую освободить меня от незаконного, противоречащего нормам международного права и советской Конституции гипнотического воздействия. В противном случае...

— Тише, тише, Иван Вольдемарович, — замахал на него руками Раскольников, — вдруг кто-нибудь услышит, черт знает что подумают.

— Пусть слышат, — упрямо сказал Сферага, но сбавил на тон ниже.

— Ну и воображение у вас, милейший, — переводя дух, проговорил редактор. — Куда там Уэллсу или нашему Толстому. Они по сравнению с вами просто дремучие тугодумы. Слова-то какие: пленка и это, как его — телевидение. Если не ошибаюсь, происходит из соединения греческого «телеос» — далеко, и русского — «видеть». Неологизм чистой воды. Сразу чувствуется мастер слова. Да и весь пафос вашей речи слишком уж литературен. Признайтесь, Иван Вольдемарович, вы прочли по памяти кусочек из вашего нового, на сей раз — фантастического, романа. Я не прав?

Сферага во все глаза смотрел на словоохотливого редактора, пытаясь уловить в его лице следы хотя бы легкого замешательства. Но взгляд Раскольникова был совершенно безмятежен, и держался он непринужденно.

— Хорошо, — сказал Иван Вольдемарович, — допустим, что я — фантаст и все вышесказанное — писательская домашняя заготовка. Но как вы, любезный Рудольф Романович, объясните более чем удивительные свойства той самой чернильницы, что вы подарили мне в начале нашего знакомства. Приложив к ней еще и занимательную историю?

— Ах, чернильницу! — обрадовался редактор. — Теперь мне понятна причина ваших странных речей. Я ведь совсем позабыл про нее. Занятная штучка, не правда ли? Мне говорили, что на людей с воображением она оказывает действие, сравнимое с легким наркотическим опьянением. Все дело в оптических свойствах алмаза, который служит ей обрамлением. К сожалению, подробнее объяснить не могу, не силен в науках. Что же касается истории ее происхождения, то, вероятно, она служит своего рода катализатором. Раскрепощает воображение. И вам она послужила исправно, — продолжал Раскольников, видя, что строптивый автор и не пытается возражать. — Между нами говоря, первый вариант «Черного света» производил впечатление вещи откровенно декадентской. Вам явно недоставало некоторого творческого усилия, чтобы превратить роман в действительно значительное произведение. Придя к этому выводу, я и решился на этот фокус с чернильницей. Простите, но предупредить об ее свойствах заранее я не мог, пропал бы весь эффект.

Сферага не знал теперь, что и думать. Объяснение Раскольникова было наиболее разумным из всех. Оно не отменяло законов природы, вроде предположения, что человек может провалиться в прошлое или занять место героя своего романа, но Иван Вольдемарович почему-то не верил красноречивому редактору.

«Ладно, — подумал писатель, — сделаю вид, что вполне согласен с его версией».

— В самом деле, — сказал он вслух, — из-за вашей чернильницы может пригрезиться что угодно, но...

Договорить он не успел. В комнату вбежала взволнованная Ада Натановна и, наклонившись к Раскольникову, что-то прошептала ему на ухо. Редактор «Московского литератора» сразу поскучнел, и вид его сделался озабоченным.

— Придется нам, Иван Вольдемарович, проехаться в одно местечко, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— С какой это стати?! — взъерепенился Сферага. — Никуда я не поеду!

— Надо, милый, — тихо, одними губами пролепетала секретарша. — Ты не бойся, это совершенно для тебя неопасно.

Иван Вольдемарович почувствовал, как воля его размягчается под взглядом этих черных глаз, и он покорно поднялся со своего места. Будь что будет.

1

Вскоре драматург Пыльев впал в то крайне тяжелое состояние, когда пьяного лучше не трогать, порою он поднимал всклокоченную голову, с неопределенной угрозой всматривался в окружающее и снова ронял ее в тарелку — Всеволод Ильич тоже был слегка навеселе.

Меж тем в писательский кабачок стала стекаться весьма приличная с виду публика: сытые, в хорошо скроенных и мастерски сшитых костюмах, европейского вида мужчины в сопровождении аппетитных, нарядившихся весьма разнообразно дамочек. Всеволод Ильич успел заметить, что все они одеты слишком легко, даже для такой теплой погоды, какая была нынче утром.

«Наверное, они прикатили в автомобилях», — решил он.

Эта публика не задерживалась в грязноватом зале «верхнего мира», а сразу проходила в кухню, откуда, надо полагать, устремлялась прямо к лифту

Меркулов вопросительно посмотрел на Аполлона Фебыча: дескать, не пора ли и нам? Но Полведеров лишь кивал, рассеянно-ласково улыбаясь проходящим мимо знакомым, а сам не трогался с места. Время от времени он называл то одно, то другое, вероятно, известное в литературных кругах, но ничего не говорящее начинающему прозаику имя, не забывая добавлять к нему и список выслуженных регалий. Что было написано и где издано носителями громких имен и титулов, Аполлон Фебыч не уточнял, поэтому у Всеволода Ильича очень скоро сложилось впечатление, что собственно литературное творчество в жизни этих людей занимало не самое важное место. Не оно гарантировало им места в таинственной иерархии, которая лишь угадывалась в оттенках интонации Полведерова, когда он произносил, например, Свирский (пренебрежительно, но и сочувственно) или Бездухов (уважительно-равнодушно), и так далее.

Последними ворвались в кабачок двое мужчин и жгуче красивая брюнетка. Лица у них были растерянные, и даже испуганные, что сразу бросилось наблюдательному Всеволоду Ильичу в глаза, тогда как на физиономиях других вновь прибывших было нарисовано лишь предвкушение какого-то приятного, хотя и запретного приключения. Едва эта троица скрылась за кухонными дверями, седовласый Аполлон решительно поднялся: пора! Меркулов встал тоже, правда, не так твердо. Пыльев же даже не пошевелился. Судя по ровному дыханию, он крепко спал. Всеволод Ильич примерился было, чтобы подхватить автора «Девы революции» под