Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Лихой смотрел на меня долго, не мигая. Потом кивнул.

— Ладно. Раз ты такой умный, с Ефимовым и поползёшь.

Ну вот. Инициатива всегда имеет того, кто её проявил. Армейская логика, никуда от неё не денешься.

Простыней по избам набралось аж десять штук. Ещё нашлась скатерть с бахромой и чьи-то кружевные занавески. Занавески, само собой, достались мне. Ефимов сказал, я в них — писаный красавец. Юморист хренов.

Ползли четырьмя парами, каждая тащила за собой простыню со снарядом. Сорок с лишним кило, между прочим. Тело Чайки упорно продолжало перемещаться по снегу с грацией тюленя, которого выкинуло на берег. Зато выглядело это весьма натурально. Сразу видно, человек ни черта не умеет. Ефимов даже пару раз на меня шикнул.

Сзади, от гаубиц, через всё поле летело бодрое «тюк… тюк…». Малой, которому поручили рубить дрова, старался так, будто к утру собрался истопить баню сразу на целый батальон. Под этот стук мы и двигались.

До нужного места добрались минут за сорок. Снаряды уложили прямо в тропу, впритык друг к другу. Ефимов на ощупь, пальцами, которые уже не гнулись от холода, вывернул ключом взрыватель из крайнего снаряда. Колотушку прижал головкой к гнезду, обмотал тряпкой и прикрутил проволокой к корпусу. Свинтил колпачок на рукоятке, вытянул шнурок с фарфоровым шариком и привязал к кабелю. Сверху всё присыпали снегом и разровняли.

Кабель тянули обратно вдоль тропы, на небольшом расстоянии от протоптанной дорожки, чуть присыпая сверху. Глубоко не зарывали.

Метров за пятьдесят до окопа я приподнял голову и глянул вправо. Туда, где поле проседало длинной тёмной складкой. Ложбина. Та самая, по которой Бондаренко с двумя бойцами ползал к опушке. Начиналась почти у самого леса и тянулась прямиком к нашим сараям, в обход окопа. Глубокая. Если пригнуться, хрен заметят.

Фрицы не дураки, верно ротный сказал. По тропе пойдёт не вся колонна. Кто-нибудь умный у них обязательно найдется. Пошлёт группу в обход. И выйдет эта группа ровнехонько у нас сбоку, возле сараев.

Нехорошо. Надо и там приготовить сюрприз.

Добрались обратно до окопа. Ротный встретил нас как родных, даже похвалил за усердие. Конец кабеля Лихой лично намотал на колышек, оставив запас.

— Дёргать буду сам, — сказал он.

Я стянул с головы кружевную занавеску, отряхнул от снега и махнул рукой в сторону ложбины.

— Товарищ лейтенант, вот там могут обойти. Снаряды ещё остались. Может, и туда такой же подарок заложим?

Ротный хмыкнул.

— Ты, Чайка, смотрю, во вкус вошёл. — Он повернулся к Ефимову. — Сколько надо для ложбины?

— Двух хватит, — подумав, ответил Ефимов. — Там узко. Если полезут, то кучей, деваться им некуда. Только подальше класть надо, метров на восемьдесят от сараев. Ближе — самих посечёт.

После пятиминутного совещания Лихой согласился, что ещё одна «закладка» тоже не помешает. Шнур решили тянуть не к окопу, до него дальше, а прямо к сараям.

Второй раз ползти было проще. В ложбине нас не так видно как на поле, двигались шустрее. Малой у гаубиц всё ещё рубил дрова.

Два снаряда уложили в самом узком месте, где склоны сходились почти вплотную. Ефимов повторил всё то же самое: ключ, взрыватель, колотушка, тряпка, проволока. Кабель протянули по склону наверх, к сараю, присыпали снегом. До рассвета оставалось всего ничего, так что торопились как могли.

Остаток ночи прошёл в беготне. Собрали все оружие и патроны, поделили гранаты. Гришин долбил ячейку под пулемёт, ругаясь на мёрзлую землю. Бондаренко рассадил у гаубиц своих огородных пугал, а у второго блиндажа задымил костерок. Потом всё затихло. Деревня замерла, будто никого в ней нет.

Нас с Лопатой ротный отрядил отвечать за подрыв ложбины. Причём самое смешное, что шнур протянули как раз к тому сараю, где совсем недавно сидел Бреннер.

Небо постепенно из чёрного стало серым, потом белёсым. Когда рассвело, у леса пошло шевеление. Сначала появилась одна фигура, потом третья, потом остальные.

— Ну всё, студент, — тихо шепнул Лопата, — началось. Молитвы какие знаешь? Молись. Никому не расскажу.

— Знаю одну, — ответил я, не отрываясь от щели в двери. — Короткую. Прочту над тобой, если дёрнешь шнур раньше времени.

Мы с Лопатой засели внизу, возле стенки. С этой позиции отлично было видно лес и поле, а вот ложбину не очень. Конец провода я доверил философу. Потому как сам намеревался подняться наверх.

Лопата обиженно засопел. Потом, видимо, сообразил, что обижаться перед боем — примета так себе, и снова зашептал:

— Да ты не серчай, студент. Это я для куражу. У нас в деревне дед Никифор говорил: перед дракой не молятся, а рукава засучивают. Молиться надо после. Кто живой остался — благодарит. А кто не выжил, за тех другие просят. Так что молитву свою ты пока побереги. Опосля пригодится.

— Поберегу, — пообещал я. — Слушай, Иванченко. Сверху виднее. Полезу на сеновал, буду смотреть. Крикну «тяни» — тянешь. Без команды не трогай, хоть там вся германская армия парадом пойдёт.

— Ишь, раскомандовался, — проворчал Лопата. Больше для порядка, чем всерьёз. — Ладно. Ты у нас вшивый… тьфу ты, везучий, тебе виднее. Лезь.

На этот раз тело Чайки забралось на балку почти без капризов. Первым делом, как только оказался на сеновале, вытащил бинокль и отполз к окну. Вот теперь отлично просматривались и поле, и ложбина. Самое то.

Фрицы между тем никуда не торопились. Из леса выходили неспешно, по-хозяйски.

Первыми шли семеро. По старым следам.

Потом за ними из-за деревьев потянулась колонна. Гуськом. Начал считать, на тридцать втором впечатлился и бросил это дело. Не меньше четырёх десятков. Круто, чё.

Выглядели чёртовы нацисты — закачаешься. Маскхалаты сшиты из деревенских простыней, у одного на боку заплата в мелкий цветочек. Каски побелены мелом, мел облупился, и каски стали пятнистые, как бурёнки. Морды до глаз обмотаны бабьими платками. На ногах у кого сапоги, у кого трофейные валенки.

Вот она, знаменитая армия Третьего рейха. Хозяева жизни, мать их так. План «Барбаросса» не сработал, быстро пройтись по русской земле не получилось. Теперь приходится наряжаться во что бог послал. Без преувеличения.

Например, в середине колонны шагал фриц в лисьей шубе. Дамской. С хвостами на воротнике. Под Рождество Геббельс по радио аж слезу пускал, собирал тёплые вещи для фронта. Какая-нибудь фрау в Мюнхене сняла с себя шубку ради победы рейха. Эх, фрау. Зря старалась.