Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Августина опять замирала — и уже ожила. Мечтательно протянула:

— Сюда бы хорошие фонари…

— У нас неплохие, — заметил Фергал Апр. — Но я понимаю, да.

Даже этого серьёзного молодого человека проняло, и он рассматривал сверкание вокруг не с римским практицизмом, а с римской же мечтательной созерцательностью.

— Говорят, — заметил Янто, — у иных наместников были мысли применить на этих шахтах подневольный труд. Нагнать рабов или каторгу устроить. Или обязать местных жителей отработкой.

— Фу! — вырвалось у Эйлет.

— Так делали, — заметил Апр. — В кодексе есть приговоры к каменоломням. Язычники, кстати, бросали в шахты христиан. Гораздо практичней, чем отправлять ко львам.

— И почему так не поступили?

— Фронтин спустился сюда, посмотрел, и сказал, что нельзя осквернять чудо. С тех пор и по сей день тут работают только свободные люди. Даже в не золотоносных шахтах. Даже там, где нет пиритов в кварце.

— Зато есть, например, опалы и сарды… — заметила Анна.

— А ещё нет перебоев из-за восстаний рабов и недовольных слишком тяжким тяглом племён, — отрезала Августина. — Хорошо, когда справедливость и практичность идут рука об руку.

Она обвела рукотворную пещеру глазами и ушами. Видимо, старалась запомнить её получше. Ненасытные фонари поглощали масло, и нужно было идти дальше, смотреть не столько красивое, сколько нужное.

* * *

Эйлет опять пришлось признать: она ошиблась.

«Нужное» впечатляло не меньше «красивого». Может быть ещё и потому, что глаза привыкли к сумраку и стали хоть немного различать, как сказала сида, «оттенки и цвета темноты». Вот для Немайн всё вокруг играет насыщенными красками, как утром после рассвета. Зато звуки слишком громкие.

Было странно наблюдать за существом — холмовой сидой — которая пытается приспособиться к естественной для себя обстановке, в которой никогда не бывала! Ещё и отмахивается, руками и ушами:

— Нет, на самом деле сиды не жители подземья. Правда-правда.

По старинным легендам, которые обязательны для заучивания молодыми бардами, так и выходит. Была у них своя земля там, на востоке, да кончилась. Завоевали новую, да жили на ней недолго — пришло очередное плоскоухое племя. Так что сиды любят жить наверху, под солнцем — просто под землёй чувствуют себя куда уверенней, чем люди.

Ещё и потому, что макушкой потолок не царапают!

В чёрной с блестящими жилами скале люди выгрызли очередной зал. На этот раз блестящих жил не было — было скучное серое корыто. Правда, преогромное. Внутри, покосившиеся, лежали два огромных колеса, изломанные, истлевшие — точно подземный дух чинил тут свою колесницу, что сломалось, выбросил, ну и уехал.

Хорошо, что уехал — Эйлет его колеснице едва достала бы до оси кончиками вытянутых вверх рук — и то, если встать на цыпочки! Огромный демон представился точно живой, и храбрая дорожница и агент торопливо перекрестилась.

Августина между тем гладила, простукивала и рассматривала в упор бетонную стену. Только на зуб не попробовала!

— Известь, хорошо пропечённая вместе с корнуолльской глиной и растёртая на жерновах, — констатировала она, наконец. — Наполнитель — песок, который лежит под плодородным слоем торфяников, местный. Хорошо держит форму… и хорошо держит сырость.

Ухмыльнулась.

— А как тут без сырости, если это — рабочий бассейн водоотливной системы? Вот эти опоры должны были держать оси водоотливных колёс… которых нет. Сами колёса вижу.

Они, огромные, высотой в два с половиной человеческих роста… или в три августининых, лежали бессильные, перекошенные, негодные. Казалось — ткни пальцем, рассыплются в труху. Рассохшиеся ковши, казалось, молили о глотке влаги.

Августина думала не образами, а деталями.

— Где ось? — спросила низкорослая-ушастая.

— Ну как где… Бронза же. Не могли не вынести, за двести-то лет.

Августина кивнула. Залезла в бассейн, побродила по нему — казалось, что бесцельно, ан нет. Нашла отверстие чуть выше бортика — сток из другого помещения. Аукнула в темноту. Прислушалась к отклику.

— Камера с колесом ярусом ниже… Туда можно пройти?

Кивок.

И вот — снова приходится пригибаться. Эйлет считает шаги до возможности разогнуться — и на этот раз это получается на тесном перекрёстке. Здесь есть крепь — прочный по вижу дуб, железные стяжки слегка подёрнуты ржавчиной. Два штрека уходят в стороны в погоне за жилами кварца — и золота.

— Левая жила иссякла. Правая уходит вниз сквозь все ярусы, затоплена, — сообщает проводник.

Счёт шагов. Эхо. Сида подёргивает бронированными ушами. Перекрёсток. Ответвление. Развалившаяся тележка, на каких отвозят породу. Металлические детали… там же, где оси водоотливных колёс.

— Это к Восточным Верхним Работам, собственно в холм.

Там сухо, но взять уже нечего. Даже железные детали тележек кто-то неленивый прибрал к рукам.

Снова пригнуться. Снова считать шаги.

Перекрёсток.

— Добро пожаловать, дамы и господин, в Главный ствол.

Здесь можно разогнуться снова. Потолок не слишком высок, можно достать рукой, упираясь в пол пятками. Пол — присыпанные каменной крошкой доски. Скрипят, иногда выбрасывают фонтанчики пыли. Кларита закашлялась и прикрыла рот и нос полой плаща. Августина кивнула, затянула завязки своего бирри. Проследила, чтобы Анна и Эйлет поступили так же.

— Янто, Апр?

— Я привычный, — откликается Янто.

Апр, после заминки, тоже закрывает лицо.

Всё равно, когда не надо горбиться — шагать веселей.

Вот у одной из стен неровный сланец сменяется гладким римским бетоном.

— Зачем? — спрашивает Августина.

Проводник пожимает плечами. Вероятно, считает, что Сексту Юлию Фронтину было достаточно захотеть — и сотни кентенариев бетона сами оказывались в шахте, уже замешанные и залитые в опалубку.

Августина начинает простукивать стену и слушать.

— Вода, — говорит, наконец. — Это стена цистерны, в которую колёса первого яруса сбрасывали воду. И там даже что-то плещется.

— Дождевая затекла, через наружный сток?

— Может быть.

По другую сторону от чуть шершавой стены — деревянная лестница. Вниз уходит довольно глубоко, но вовсе не в жуткую бездну. Платформа внизу выглядит, как если смотреть на неё с третьего этажа. Высота — Августин так восемь.

Эйлет тихо улыбается придуманной системе измерения. Если вспомнить, кто Августина такая — выходит вполне подобающе, хотя сама она, конечно, не одобрит измерение мира собой в качестве эталона. Скромная она.

— Это три яруса колёс, — заметила Августина.

— Ниже — вода. Настил делали уже после затопления. Тогда ещё делали пробные штреки в надежде, что до Фронтина наверху выбрали не всё.

Сида смотрела в темноту основного ствола шахты. Тыкала в тёмные провалы ярусов — не по римски неравномерные. Врубаться в глубины можно было только там, где склонный расслаиваться сланец украшен искрящимися прожилками кварца. Второй ярус — совсем неглубоко, в одном колесе под основным. Третий — у самого уреза