Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

— А ну, разошлись! Дайте пройти, кому говорят! — раздался резкий, властный женский окрик.

Расталкивая бойцов, к носилкам пробилась Марыська, а следом за ней спешила перепуганная Нина. Марыська с ходу упала на колени с другой стороны носилок.

— А ну, отвернулись все! — рявкнула она на столпившихся мужиков, берясь за ворот изодранной гимнастерки Лизы.

Марыська бросила на меня мрачный, красноречивый взгляд — мол, и тебя это тоже касается, отвернись. Но я посмотрел на нее так горько и непреклонно, что она мгновенно поняла: спорить бесполезно, я не сдвинусь с места. Фельдшер только поджала губы и ловкими, привычными движениями распахнула ткань, не обращая внимания на запекшуюся кровь.

— Плохо дело, — констатировала она, оглядывая воспаленные, сочащиеся желтоватым гноем края раны. — Заражение пошло. Нина, бегом в санчасть! Готовь кипяток, чистые бинты. Достань стрептоцид, у нас там на самом дне пара порошков оставалась. И спирт тащи!

Партизаны вновь подхватили носилки, понесли к санитарной землянке. Я, опираясь на костыль, тяжело похромал следом. Страх парализовал все чувства, оставив вместо них лишь холодную, пульсирующую сосредоточенность. Я просто брел за покачивающимися носилками, глядя перед собой не отрываясь, и наглухо запретил себе даже допускать мысль, что мы можем ее потерять.

Когда Лизу опустили на наскоро набросанный лапник, прикрытый плащ-палаткой, я уже был рядом. Марыська без промедлений начала обрабатывать рану. Лиза тихо застонала в беспамятстве, заметалась. Я машинально перехватил ее горячую, влажную от пота руку, крепко сжал в своей ладони. В груди от волнения всё буквально выкручивало. Сейчас я бы не раздумывая подставил себя под пули или отдал собственную руку под нож без наркоза, только бы перелить в нее свои силы, заставить дышать спокойно. Вытянуть ее, поставить на ноги любой ценой.

Внезапно Марыська подняла на меня колючий, пронизывающий взгляд. Окинула с ног до головы, задержавшись на моей ноге, на которой вновь проступала свежая кровь от резкого падения на колени.

— А ты чего тут встал над душой? — рыкнула фельдшер. — Сам такой, что краше в гроб кладут. Нина! Обработай командиру Дронову ногу, пока он тут в обморок не рухнул.

— Там… Ему же, там ведь шить, наверное, надо… — нерешительно промямлила девушка, испуганно глядя на мою пропитавшуюся кровью штанину.

— Оставьте, — резко отмахнулся я. — Сначала ее вытащи. Моя рана подождет.

— Я сказала — Нина займется! — жестко отрезала Марыська. — Зашивать потом буду, как с ней закончу, а пока пусть хоть промоет и тугую повязку наложит, чтоб ты кровью не истек у меня на глазах!

Пришлось опуститься прямо на землю, чтобы не путаться под ногами. Я расстегнул ремень и кое-как спустил задубевшие от крови штаны, обнажая бедро. Нина суетливо принялась за перевязку, тихо ахая от вида глубокой, рваной раны, а я, до скрежета стиснув зубы, просто смотрел на Лизу, не отрывая взгляда от ее заострившегося лица.

Когда Нина наконец туго перетянула мне ногу бинтами, я невольно вновь потянулся к руке Лизы. Осторожно обхватил тонкое запястье — мне нужно было просто чувствовать биение ее пульса. Этот слабый, но упрямый ритм под моими пальцами был сейчас единственным, что удерживало меня на краю здравого смысла.

И тут боковым зрением я уловил движение. У входа стоял Белый. Его цепкий, немигающий взгляд был устремлен прямо на мои пальцы, сжимающие запястье Лизы. Это сработало хлеще любой оплеухи, мгновенно срывая пелену с рассудка.

Я — командир. Суровые законы партизанского леса не прощают сантиментов. Для отряда я обязан быть кремнем, беспристрастным вожаком, для которого нет ничего личного. Как только бойцы почуют, что командир потерял голову и готов послать людей на убой ради одной девчонки — всё, конец дисциплине. Никто не имеет права видеть, как меня сейчас ломает изнутри.

Я заставил себя медленно разжать оцепеневшие пальцы и отпустил ее руку. Опираясь на костыль, с трудом поднялся, проигнорировав пульсирующую боль в свежеперевязанном бедре. Натянул на лицо привычную маску непроницаемого спокойствия.

Белый молча кивнул в сторону выхода. Я похромал за ним.

Мы отошли на несколько шагов вглубь лагеря, растворяясь в ночном полумраке. Белый неторопливо достал кисет, свернул самокрутку, чиркнул трофейной зажигалкой. Затянулся, пряча глаза за сизым дымом.

— Устав, да и суровый наш быт, таких привязанностей не терпят, — голос Белого звучал размеренно, но очень веско. — И знаешь почему? На войне голова должна быть холодной. Дашь слабину, пожалеешь одну — весь отряд положишь. По законам военного времени должен я вас по разным углам развести. Чтоб дисциплину не разлагали.

Я хмуро кивнул.

— Знаю. Сам бы за такое с любого три шкуры спустил. Командир себе не принадлежит.

Белый невесело усмехнулся, взглянул на меня и замолчал. Проследив за его взглядом, я увидел, как от скрытого земляного очага к санитарной землянке торопится Нина. В руках она несла котелок, от которого в ночной сырости валил густой пар. Я смотрел на этот белый шлейф и до побеления костяшек сжимал кулаки: раз понесли кипяток, значит, Лизу прямо сейчас пытаются вытащить с того света.

— Но мы в лесу, а не в казарме, — уже мягче добавил Белый. — И я не слепой. Смерть каждый день перед глазами, жить хочется… всё понимаю. Но заруби на носу: она для тебя в первую очередь — боец. А ты ее командир. Держи себя в руках.

Он бросил окурок под ноги и тяжело вдавил его каблуком сапога в сырую землю.

— А за Алеся — отдельное спасибо, — он поднял на меня взгляд. — Мы ж его заочно похоронили уже. Я как его живым увидел — глазам не поверил. Дед Макар потом рассказал, как вы с псом его вытащили…

Я мотнул головой, отмахиваясь от похвалы.

— Не до того сейчас. Крысу нам искать надо. Того, кто схрон немцам сдал. Сами они на него выйти не могли — навели. Окруженцев этих новеньких, Трофима с Николаем, надо бы по-хорошему в оборот взять. Я с ними говорил, конечно… Трофим вроде мужик надежный, а вот Николай — скользкий какой-то. Да и вообще за всеми приглядывать надо. С дедом Рыгором и Макаром переговорите, они как раз за денисовскими присматривают, там тоже народ разный. Не хватало еще, чтоб эта гнида немцев сюда привела. Особистов на каждого не напасешься, самим копать придется.

Я сделал паузу, в упор посмотрев на командира.

— И если позволишь, за Филипком твоим я все же присмотрю, проверочку ему устрою. Не обессудь. Если я не прав — извинюсь, но пока лично каждого не перетрясу, наизнанку не выверну — не успокоюсь. Гниду я