Старшина. Том 1 - Павел Смолин

* * *

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на огороды с крыши мельницы у насыпи.

Мельница стояла выше хат, и с крыши открывался вид на всё. Хорошо просматривалась дорога и поле, чернели огороды, разбросанные позади хат, виднелись худые заборы. Ровная стена сосняка за полем казалась бесконечной. Утром обер-лейтенант сам выбрал это место. Брандт ворчал, что лестница гнилая и что офицеру роты незачем сидеть на крыше, как голубю. Штайнбах проверил лестницу и сел.

Русские шли по дороге так, как он ожидал — прямо на пушки. Батальон, может, меньше. Через десять минут на этой же дороге лежали все, кто не отошёл.

Справа, на огородах, всё вышло иначе.

Хату у поля взяли тихо. Часового Штайнбах не видел. Видел, как в окне хаты дважды ухнуло и услышал, как пулемёт замолчал. Потом с бугра справа снова ударил пулемёт. Штайнбах сразу узнал знакомый звук. Тридцать четвёртый. Его пулемёт, только с другой стороны.

Огонь с двух точек. Угол почти прямой: огороды и бугор.

Русские на огородах продержались ровно столько, сколько держался пулемёт. Отходили по одному, канавой, раненых несли первыми. Пулемёт ушёл последним. На огороде остались двое. Первый же, кто сунулся к плетню, получил пулю. Потом исчезли и эти двое.

Позицию дольше нескольких минут русские не держали, и это было необычно.

Штайнбах спустился вниз. Лестница выдержала. Брандт ждал у мельницы и курил.

— Ну? — спросил он.

— Тот же, — ответил Штайнбах.

Брандт вынул сигарету изо рта.

— Мотоцикл у ручья, — пояснил он. — Я смотрел. Эр двенадцать. Знак седьмой танковой на коляске, затёрт, но читается. Седьмая воевала под Минском.

— Знаю.

— Двое русских ночью проехали к городу, на рассвете вернулись обратно. Тем же путём. Ребята их ждали у ручья, как вы велели. — Брандт размял шею. — Машину жалко. Хорошо за ней смотрели. Цепь смазана, свечи чистые. Лучше, чем наши смотрят.

— Русские ушли в болото? — спросил Штайнбах.

— В болото, — подтвердил Брандт. — Сразу же. Не стреляли. Мы не полезли.

Штайнбах кивнул. Не полезли — и правильно.

Он достал записную книжку и открыл на странице от тридцатого июня. Перечитал. Огонь с двух точек под углом. Отход через две-три минуты. Заслон на пути отхода. Потом записал ниже:

«4.7. Березино. Огороды у мельницы. То же самое. Наш 34-й у русских. Утром у ручья — мотоцикл 7-й тд, двое. Ошибка: обратно той же дорогой».

Подумал и подчеркнул последнее слово.

«Ошибается. Хорошо».

— Что дальше? — спросил Брандт.

— Дальше они пойдут вдоль реки. Искать другую переправу. — Штайнбах убрал книжку. — Пусть ищут. Переправ мало. Заправь машины, Брандт. И найди мне карту севернее.

* * *

Медпункт батальона стоял в сосняке. Раненые лежали на лапнике под навесом. Пахло смолой, кровью и карболкой.

Климов привёл последнего из своих раненых, взяв его под руку. Сдал Кравцу. Повернулся уходить, но его окликнули.

— Старшина!

Зорина стояла у стола из двух ящиков, вытирала руки. Смотрела на его ногу.

— Снимите штаны, — попросила Зорина.

— Анна Сергеевна…

— Я при всей роте пообещала снять гимнастёрку, — напомнила она. — Штаны сниму при всём батальоне. Мне всё равно, вам решать.

Климов огляделся. Раненые лежали на лапнике и смотрели. Кравец отвернулся с таким усердием, что вышло ещё хуже. Климов расстегнул ремень.

Зорина размотала мокрый, бурый насквозь бинт и посмотрела на ногу. Промыла, не жалея. Климов сжал зубы и смотрел на сосну.

— Пуля, — вздохнула Зорина. — Вскользь. Когда?

— Утром, — ответил Климов.

— Утром, — повторила она и взяла чистый бинт. — А до вечера вы с этим ползали по канаве.

— Правильно ругаете, — согласился Климов.

— Я не ругаю. — Зорина затянула узел. — Я запоминаю. Ещё раз скажете «правильно ругаете», я вас запишу в тяжёлые и отправлю в тыл. Там и будет правильно.

Раненый на лапнике хмыкнул. Второй засмеялся и тут же застонал.

Климов застегнул ремень.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Через два дня покажете. Сами. Без Бурова. — Зорина уже повернулась к следующему. — И не ползайте.

— А если будет очень надо? — ухмыльнулся Климов.

— Тогда ползайте, но медленно.

* * *

Приказ пришёл в седьмом часу. Дивизия пошла на север вдоль реки, искать другую переправу. Марш ночной, около сорока километров.

Дождь пошёл в девятом. Сначала редкий, тёплый, крупными каплями по пыли. Потом ливануло. Дорога потемнела, а под ногами зачавкало.

Шли без огней. Колонна растянулась по лесной дороге, люди держались за плечо переднего. Гнедая Бурова шла, опустив голову, вода текла с гривы. Буров шагал рядом, держал вожжи и смотрел по сторонам. В повозке лежали двое раненых под плащ-палаткой. Лапин шёл у заднего борта и на каждом подъёме подставлял плечо.

Климов шёл рядом с повозкой. Нога под новым бинтом всё так же ныла.

— Садись, Коля, — кивнул Буров на повозку, не поворачиваясь.

— Дойду. — Махнул рукой Климов и стиснул зубы.

— Дойдёшь, — согласился Буров. — Сорок вёрст на одной ноге. Гнедая не обидится.

— Раненые обидятся, — отозвался Климов.

Буров хмыкнул. Через километр снова произнёс, всё так же глядя вперёд:

— Анна Сергеевна велела класть тебя в повозку, если станешь хромать. Я сказал — не ляжет. Она сказала — тогда пусть держится за борт.

Климов взялся за борт. Стало легче, но говорить об этом он не стал.

Гуревич шёл впереди, протирал очки мокрым платком и надевал обратно. Очки сразу заливало. Кулагин шёл за Жуком и молчал. Жук бережно нёс пулемёт под плащ-палаткой и время от времени проверял, сухой ли замок.

— Сорок километров, — озвучил Горелов в темноту. — Это, считай, мне три участка пройти. Раньше я как раз по три участка в день хаживал. С сумкой.

— Без немцев? — спросил Кулагин.

— Без немцев, — подтвердил Горелов. — С собаками — тоже, знаете ли, не сахар.

К полуночи вышли на высокий берег. Дождь не утихал. Внизу, в темноте, шумела река.

Далеко впереди над рекой поднялась ракета. Белая. Повисла мутным пятном в дожде и погасла. Потом вторая.

Горелов остановился и посмотрел.

— Впереди тоже немцы, товарищ старшина, — сообщил он. — Километров десять.

Громов подошёл сзади, мокрый насквозь и застёгнутый до горла.

— Чарнявка, — сказал он. — Переправа там. Ночью полки будут