"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Столбов сидел неподвижно.

— Он рассказывает, — сказал Ремизов, — четыре года подписей, которые он не ставил. И он будет рассказывать долго, потому что ему теперь незачем молчать: сын у него нашёлся два часа назад.

Столбов очень медленно снял очки и положил их на стол.

Потом протёр глаза — не как человек, который плачет, а как человек, у которого от работы устали глаза.

— Я его не тронул, — сказал он. — Ни разу. Я велел им греть. Я велел им углей в бадью класть, я про это сам придумал.

— Знаю, — сказал Ремизов. — По углям я вас и нашёл.

Столбов надел очки обратно.

— Значит, всё-таки не по мужикам, — сказал он.

— Не по мужикам.

— Это меня почему-то утешает. — Он аккуратно сложил перед собой руки. — Ваше высокородие, я вам сознаюсь, и записывайте. Только одно скажу для себя, а не для бумаги. Я четыре года ставил чужие подписи, и все четыре года ничего не боялся, потому что знал: если вскроется, я откуплюсь. Тут всё откупается.

— А ребёнок?

— А ребёнка я взял, когда понял, что он не откупится, — сказал Столбов. — Свиягин ведь не деньги искал. Он порядок искал. С таким человеком нельзя договориться, у него нет цены.

Он посмотрел на Ремизова снизу вверх.

— Как у вас, — сказал он. — Оттого я и просил, чтобы дело у вас отняли.

Ремизов поднял голову.

— Это вы просили?

— Я подготовил бумагу, — сказал Столбов. — Свиягин подписал. Ему было всё равно, он тогда уже ничего не соображал. — Он усмехнулся одними губами. — Так что вы, ваше высокородие, целых три дня искали мальчика, не имея на это никакого права. Я на это и рассчитывал: у нас никто ничего не делает без права.

— Я делал по краже кольца, — сказал Ремизов.

Столбов долго на него смотрел.

— По какой краже?

— По той, которой не было, — сказал Ремизов. — Дело о кольце госпожи Свиягиной от девятнадцатого листопада. Кольцо нашлось за печкой, но в бумаге об этом никто не написал, и дело осталось открытым. Открытое дело даёт право допрашивать.

— И вы четыре дня вели дело о кольце.

— Четыре дня, — сказал Ремизов. — И, между прочим, я его сегодня закрою. Кольцо нашлось, обвинённый оправдан. Игнат Мохов, истопник, одиннадцать лет службы.

Столбов покачал головой.

— Мелко, — сказал он. — И противно.

— Да, — согласился Ремизов. — Меня уже второй раз за зиму этим попрекают, и оба раза справедливо.

Дело о краже кольца госпожи Свиягиной закрыли первого числа, и это заняло полторы страницы.

«Похищенное обнаружено девятнадцатого листопада за печью в детской комнате означенного дома. Обвинявшийся истопник Игнат Мохов, состоявший при доме одиннадцать лет, в краже не участвовал и от обвинения освобождается полностью. Уведомление об оправдании направить по месту жительства и по месту нынешней службы».

Мохов пришёл за уведомлением сам, отсидев свои пятнадцать суток.

Он взял бумагу, прочёл её всю, шевеля губами, потом сложил вчетверо и убрал за пазуху.

— Это чтоб я показывал?

— Кому захочешь.

— А кому мне показывать-то. — Мохов постоял. — У Крутова и так все знают.

— Тогда не показывай.

Истопник кивнул и пошёл, и уже в дверях остановился.

— Ваше высокородие. А обменнику-то что будет?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Так, — сказал Ремизов. — Он не сделал ничего дурного. Он взял пуговицу и положил стекло.

Мохов подумал.

— Он у меня двадцать раз чего-нибудь тягал, — сказал он. — Я на него серчал, а он мне однова напёрсток положил. Медный. Я его до сих пор ношу.

Он полез в карман и показал: напёрсток был старый, до блеска затёртый пальцами.

— Мне из-за него одиннадцать лет службы порушили, — сказал Игнат Мохов, — а я его выбросить не могу. Смешно?

— Нет, — сказал Ремизов.

Свиягин приехал в управу сам, чего в Стрежне не делали тайные советники.

Он вошёл, снял шапку, и Ремизов встал ему навстречу.

— Мальчик здоров, — сказал Свиягин. — Спит по четырнадцать часов. Лекарь говорит, это пройдёт.

— Хорошо.

— Я приехал сказать вам спасибо. — Он говорил ровно, тяжело, глядя прямо. — Я говорю это при вашем подьячем и вашем писце, потому что говорить такое надо при свидетелях. Вы нашли моего сына, и я этого не забуду до смерти.

— Гордей Лукич...

— Я не кончил, — сказал Свиягин. — И второе я тоже скажу при свидетелях. Я вас уничтожу.

В управе стало очень тихо.

— За что? — спросил Ремизов.

— За печь, — сказал тайный советник. — Вы полезли в мою печь и вынули оттуда мои письма. Вы читали то, что я жёг. Вы знаете обо мне то, чего не знает моя жена.

— Я знаю, что вас шантажировали и что вы не поддались.

— Вы знаете, что я четыре дня молчал, покуда город собирался громить слободу, — сказал Свиягин. — И что я эту слободу сам подставил, своей рукой, двадцать четвёртого числа. Тысячу двести человек. За сына.

Он надел шапку.

— Всякий отец сделал бы так же. И оттого я не могу вам этого простить: вы единственный человек на свете, при котором мне это придётся помнить.

Он пошёл к двери.

— Гордей Лукич. А если бы всё вышло иначе? Если бы мальчика не нашли?

Свиягин остановился, не оборачиваясь.

— Тогда бы я вас благодарил, — сказал он. — Всю жизнь. За то, что вы искали, покуда я мешал.

Наместник читал итоговый рапорт долго и один раз засмеялся, чего Ремизов от него не ожидал.

— Дело о краже кольца, — сказал он. — Андрей Ильич, вы понимаете, что этот кусок будут пересказывать в столице? Начальник сыска пять дней ищет похищенного наследника, ведя дело о пропавшем кольце.

— Иначе было нельзя.

— Иначе было нельзя, —