Капралъ - Геннадий Борчанинов

Гаврилюк? Ну, мотив у него определённо имеется, возмездия за батоги и разжалование он жаждет, как умирающий в пустыне жаждет воды, но доношение принесли Рамзаю задолго до того, как я вообще поцапался с бывшим каптенармусом. Присмотреть за ним определённо стоит, он своего отношения к моей персоне ничуть не скрывает, а стало быть, его друзья — мои враги. И если кто-то попробует с ним сблизиться, планируя что-нибудь эдакое, Гаврилюк может навести меня на верный след.

Алексашка Егоров? С ефрейтором из первой роты у нас отношения пусть и не приятельские, но вполне ровные и уважительные, у него нет ни одной причины желать мне зла, да ещё таким образом.

Кто-то из маркитантов, чьи схемы я разнюхивал, тоже сами собой отпадают. Эти могли бы нанять громил в городе, чтобы мне намяли бока ночью или прирезали тихонько, но не написать доношение от лица рядового солдата.

Старики из капральства… Признаться, они первыми пришли мне на ум, но чем дольше я обдумывал их участие, тем сильнее убеждался, что они так не сделали бы. Они бы тоже нашли другие способы мне насолить, без участия Тайной канцелярии.

Кто-то желал мне долгой и мучительной смерти. Да, матушка-государыня поклялась смертных приговоров не выносить, и слово своё держала, фактически отменив смертную казнь в империи, но в руках умелого палача можно погибнуть и от кнута. Да и пожизненная каторга или одиночное заключение где-нибудь в Петропавловской крепости или в Шлиссельбурге ничуть не лучше.

Поэтому я мог только догадываться.

Поход тем временем близился, как водится, начались бесконечные смотры снаряжения и проверка боеготовности, подразделения доукомплектовывались рекрутами, свежим пушечным мясом. Весна окончательно вступала в свои права, и кампания тысяча семьсот пятьдесят восьмого года приближалась широкой поступью вместе с распускающимися листочками на деревьях и цветущими цветами в городских садах.

Поиски успехом пока так и не увенчались. Григорий, когда я отводил его в сторонку, только пожимал плечами, уверяя меня, что делает всё возможное, и что в таком деле спешка может лишь навредить.

Прошёл май, началось лето. Мы ждали приказа выступать, полностью готовые к новым сражениям, но генерал-аншеф Фермор тоже не спешил. Приказ выступать пришёл только в середине июня.

Мы снова зашагали на запад, под барабанный бой и звуки оркестра. Доносчик так и не проявил себя.

Армия шагала через польские земли, через чужую страну, которая в этой войне не участвовала. С одной стороны, маршировать по мирной земле было проще, чем по враждебной, но с другой стороны, весь фураж нужно было или везти с собой, или покупать.

Вислу перешли тихо и спокойно, чуда не случилось. И теперь мы топали к Познани, где собиралась вся армия, сорок с лишним тысяч человек. Уже оттуда наш главнокомандующий Фермор планировал наступать на Бранденбург.

Нам, простым солдатам, было без разницы, откуда наступать. Наше дело маленькое, шагать, куда приказано, и стрелять, в кого приказано.

И мы шагали через Польшу, мимо здешних полей и садов, оставляя городки и усадьбы в стороне.

Предчувствие у меня было не очень хорошее. Собственно, другим оно и не могло быть, когда ты точно знаешь, что война продлится ещё несколько лет, и никаких особых успехов армии в этом году не светит.

И всё-таки гораздо сильнее, чем результаты наступления на Пруссию, меня волновал вновь оживший слух. Дошло даже до того, что в других полках прознали про «царевича».

В тот день я вновь пошёл к маркитантскому обозу, мы встали на ночлег рядом с гренадёрами Обсервационного корпуса, и они целыми артелями приходили к нашим маркитантам поторговать, ровно как и наши парни ходили к ним в надежде найти что-нибудь новое и интересное.

Обсервационный корпус, детище графа Шувалова, набран был сравнительно недавно, из кого попало, и среди регулярных полков отношение к нему было снисходительное и презрительное. Корпус, по большей части, состоял из необстрелянных новичков, вчерашних крестьян, и если в обычных полках старые солдаты быстро превращали молодых рекрутов в хоть какое-то подобие солдата, то в корпусе из новобранцев состояли целые полки. Со всеми вытекающими.

Вот и сейчас я стоял с кружкой кваса, наблюдая, как четверо гренадёров, рослых, как все гренадёры, окружили телегу Настасьи, разглядывая её нехитрый товар. Рядом со мной, за компанию, пил квас Егорка, на полторы головы ниже этих великанов, но я готов был поставить рубль против копейки, что в настоящем бою Егорка проявит себя не в пример лучше. В Егорке я не сомневался.

Гренадёры, ещё вчера крутившие хвосты коровам, оказались парнями шумными и неприятными.

— А это почём? А чаво дорого так? Ишь ты! А за полтину отдашь? — наперебой орали и спорили шуваловские.

Хотелось разогнать эту стаю пинками, отправить обратно к своим подразделениям, но здесь у меня власти не было.

К нам вдруг подошёл гренадёр в высокой шапке, из-за которой он казался ещё выше, молодой и тощий, как жердь.

— А вы какого полку будете? — спросил он.

Мы с Егоркой переглянулись.

— Троицкого, не видишь, что ли, — сказал Егорка.

Униформа русской пехоты не слишком-то отличалась от одного полка к другому, но определить можно было. По цвету тесьмы на шляпе, по гербу на лядунках, по пуговицам.

— Троицкого? А правду бают, что у вас царевич в полку служит? — без всякого стеснения спросил гренадёр.

Я поперхнулся квасом, закашлялся. Егорке даже пришлось похлопать меня по спине.

— Ты дурак? — прямо спросил я.

— Чё-ё-ё… — набычился он.

— Дурак, нет? — повторил я.

— Это кто ещё дурак… Эй, парни! — воскликнул гренадёр, и к нам тотчас же подошли те четверо. — Ну, кто тут дурак? Кого дураком назвал, а?

Нет, всё-таки точно дурак. Или чересчур уверен в себе, раз не видит золотых галунов у меня на рукаве. Что одно, что другое для солдата — плохо.

Я спокойно допил квас, поболтал в кружке осевшую на дно гущу, выплеснул в траву. Молча отдал пустую кружку Егорке, чтобы он унёс её маркитантке, поправил шляпу.

— Тебя дураком назвал. Опасные речи ведёшь, солдат, — сказал я. — Я вот ни про каких царевичей не слыхивал, и тебе болтать не советую.