Анатолий Дроздов - Листок на воде

Курочкин молчит.

– Мы снизили германский аппарат, потому что был "маузер" с телескопическим прицелом, трофейный. Такая винтовка единственная на весь фронт. Когда я показал ее царю и попросил наладить выпуск, его императорское величество сделало вид, что не слышит. У наблюдателя "морана", который перехватил немцев ранее нас, такой винтовки не было, всего лишь карабин, и немцы расстреляли наш экипаж. В русской армии несколько сот аэропланов, трудно купить тысячу пулеметов? Сколько будем кровью платить за чью-то нерасторопность?

– Вы не правы! – капитан обижен. – Уже поступают "кольты" и "льюисы". Их ставят на верхнем крыле аппаратов – для стрельбы поверх площади, ометаемой винтом.

– Почему не через винт? Проблема установить отсекатель? Как целиться, если пулемет над головой?

Курочкин растерян. Господи, какой я дурак! С чего набросился на человека? Он что, отвечает за вооружение? Нервы…

– Извините, господин капитан! Я бываю не сдержан – контузия…

– Нет-нет, вы совершенно правы! – успокаивает он. – В высших сферах не все делают, чтоб обеспечить войска, к сожалению. Все уповаем на храбрость русского солдата… – он смотрит на меня. – Можно вопрос, Павел Ксаверьевич?

– Извольте!

– Почему не носите награды?

– Поймут, что "тот самый".

– Зачем вам инкогнито?

– Чтоб спокойно учиться.

Мгновение он внимательно смотрит, затем кивает.

– И еще, – капитан несколько смущен. – В газетах было… Вы, в самом деле, написали: "Прощай!"?

– Да.

– Почему не, к примеру, "меня ранили"?

– Два слова, десять букв. В слове "прощай" их шесть. У меня не было сил на десять.

Он смотрит недоверчиво. Лезу в карман и достаю искалеченного "Павла Буре". Я ношу эти останки постоянно – лечат от хандры.

– Извлекли из моего живота – вместе с пружинками и винтиками. Я был совершенно уверен, что умираю.

– Извините! – бормочет он. – Я, признаться, не верю газетам, репортеры могут раздуть. Боже, какой вы человек!.. Вы можете рассчитывать на мою скромность, Павел Ксаверьевич, ваше инкогнито останется при вас!

Благодарю, расстаемся. На последующих занятиях капитан не выделяет меня из общей массы, хотя время от времени я ловлю на себе его быстрые взгляды. Капитан будто спрашивает одобрения. Киваю, и занятие продолжается. Я недоволен нашим разговором. Остапа, как говорится, понесло, козырял храбростью и заслугами. Влияние среды: здесь любят патетику и красивые слова.

Курсантов учат летать на "фарманах". Машина простая, как грабли, мотор заводится ручкой из кабины пилота, как древний "газон". Армейский "уазик" сложнее. Матчасть я освоил в отряде, в военном училище водил все, что движется – от "уаза" до бэтээра, поэтому никаких проблем. Мое "бреве" не пустая бумажка, тело восстанавливает навыки. Не знаю, на чем учился настоящий Красовский, но летать он умел. После нескольких вывозных и самостоятельных полетов на "фармане" пересаживаюсь на "ньюпор". Этот аэроплан считается новейшим, в школе он единственный и его берегут. Другие курсанты мне завидуют, но мне надо на "ньюпоре". Осовец оставлен, крепостного авиотряда больше нет. Есть корпусной отряд смешанного состава, разведывательная и истребительная секции. Истребители летают на "ньпорах". Это сообщил Рапота в очередном письме. Норму летных часов я набираю быстро, появляется свободное время. Параллельно с нами занимаются летнабы. Подаю прошение: что время терять? После небольших проволочек мне разрешают присоединиться. Многое я знаю от Зенько, учение не затягивается. Экзамены, сдача практического задания в полете – все! Можно заказывать знак с подзорной трубой.

Перед самым выпуском меня находит посыльный: на проходной гость. Иду. За воротами сверкающий лаком автомобиль (редкость необыкновенная, авто реквизировали для нужд армии), возле него немолодой человек в черном пальто. Увидев меня, бежит навстречу.

– Павел Ксаверьевич!

Смотрю недоуменно. Он словно натыкается на этот взгляд.

– Не узнаете? – он растерян.

– У меня была контузия…

Понимающе кивает:

– Степан я, камердинер вашего батюшки!

Киваю в ответ: будем считать, что узнал.

– Ксаверий Людвигович послали за вами. Едем?

Мгновение колеблюсь. Прятаться глупо, да и что это даст? Рано или поздно случилось бы. Как там говорил Наполеон: "Главное – ввязаться в драку…"

Прошу Степана подождать. В штабе получаю разрешение, заскакиваю к себе. Комната к счастью пуста: суббота, вторая половина дня, офицеры разбрелись кто куда. Достаю завернутые в носовой платок ордена, сую в карман. В другой помещается кортик и погоны с авиационными эмблемами. Пехотные офицеры не носят кортики, в Петрограде мигом придерутся! Мы едем в Петроград.

В машине меняю погоны на шинели и мундире, цепляю к поясу кортик. Степан помогает приколоть награды. Пальцы его дрожат от почтения – перед наградами, конечно. Ордена смотрятся эффектно, плюс кортик с темляком… Папаша станет учить жизни, в серебре наград отбиваться легче. Зимняя дорога расчищена от снега, в столицу прибываем скоро. Шофер беспрестанно сигналит, прогоняя с дороги извозчиков. Автомобиль покатывает к особняку на набережной. В залитой электрическим светом прихожей Степан снимает с меня шинель и убегает докладывать. Оглядываюсь: зеркала, полированный малахит на стенах, мраморные ступени лестницы… М-да!

По лестнице спускается ангел. На нем белое, пышное платьице, белые чулки и такие же белые туфельки. У ангела золотые волосы и голубые глаза, в волосах белая лента. Ангелу на вид не больше пяти. Он останавливается на середине лестницы.

– Ты кто? – спрашивает строго.

– Павел Ксаверьевич Красовский, мадмуазель!

– Я не мадмуазель, я Лиза! – поправляет ангел.

Склоняю голову в знак вины.

– Почему фамилия, как у меня? – не унимается ангел.

– Наверное, мы родственники, – делаю предположение.

Лиза задумывается.

– Маман говорила: у меня есть братец! Это ты?

– Я, сударыня Лиза!

– Почему ты большой?

– Хорошо кушал!

– Это плохо! – вздыхает Лиза.

– Почему?

– Большие не играют с маленькими. Я хотела с братцем поиграть.

– Можете на меня рассчитывать, сударыня!

Лиза радостно улыбается. По лестнице сбегает мадам в строгом платье.

– Елизабет! – шипит мадам. – Почему вы здесь? – она поворачивается ко мне: – Извините, господин офицер! Повадилась гостей встречать, прослышала, что брат приедет.

– Я и есть брат.

На лице мадам отупение. Она, верно, думала, что братец у Лизы такой же маленький. Немую сцену прерывает появление Степана.

– Павел Ксаверьевич! Батюшка ждут!

Взбегаю по лестнице. По пути заговорщицки подмигиваю Лизе. В ответ она показывает язык и заливается смехом. Кажется, с ней мы поладим. Степан ведет меня через анфиладу комнат и останавливается перед высокой дубовой дверью.