Старшина. Том 1 - Павел Смолин

* * *

Варили в котелках, на маленьких кострах в овраге, где дым уходил под ёлки. Мясо было жёсткое и несолёное, потому что соль кончилась ещё у Березины. Ели обжигаясь и молча, а потом, когда в котелках показалось дно, сразу заговорили.

Громову котелок Буров принёс сам. Лейтенант ел сидя на пне, застёгнутый на все пуговицы, и мясо резал ножом на крышке котелка, мелко и аккуратно.

— Комбату доложу, — сообщил он, облизав ложку, — пятая рота подбила танк и взяла трофей. Рогатый.

— А про шкуру? — встрял Кулагин.

— Про шкуру не доложу — вдруг отберут? Мкртчян обидится.

Под ёлкой, накрыв голову чьей-то шинелью, спал Нечаев. Спал он, как всегда, когда выпадала минута, глубоко и спокойно. Кочетов ходил между кострами и искал свою шинель.

— Ты на Нечаева посмотри, — подсказал кто-то.

Кочетов посмотрел. Постоял над Нечаевым. Махнул рукой и сел к костру без шинели.

Долгов сушил у огня гимнастёрку. Из кармана выпал сложенный вчетверо листок, серый, исписанный карандашом с обеих сторон. Буров поднял его, развернул к огню и прищурился.

— «Первое», — прочёл он с выражением. — «Женщине говорить про глаза. Про другое не говорить, пока сама не спросит».

Долгов дёрнулся. Буров отвёл руку с листком подальше.

— «Второе. Если смеётся — хорошо. Если смеётся над тобой — тоже хорошо, значит, смотрит». «Третье. На танцах первым не приглашать. Стоять у стенки и смотреть грустно». — Буров опустил листок. — Миша. Это кто ж тебя научил стоять у стенки?

Долгов молчал и горел ушами ярче костра. Весь овраг смотрел на Кулагина.

— А что? — Кулагин развёл руками. — Работает.

— У стенки? — переспросил Буров. — На тебе, может, и работает. Ты у стенки сам как картинка. А Мишка у стенки — как оглобля. Его за стенку и примут.

Овраг лёг от хохота. Даже Рябухин засмеялся, хрипло, коротко, и тут же перестал. Буров сложил листок обратно и вернул Долгову.

— Береги, — посоветовал он серьёзно. — Пункт первый хороший. Остальное выкинь.

Долгов спрятал листок за пазуху.

* * *

Климов сел на бревно у крайнего костра, вытянув больную ногу.

Жук сидел на том же бревне с краю. Посмотрел на старшину, на его пустые руки. Достал из нагрудного кармана шиловский кисет, туго набитый, развязал и протянул.

Климов взял. Свернул самокрутку, вернул кисет. Жук спрятал его обратно и подвинулся на бревне, освобождая место. Кулагин, не дожидаясь, подвинулся с другой стороны.

Климову вдруг стало тесно и тепло. Привычно свалил это на костёр.

Махорка была крепкая, сырая, драла горло. Шиловская. Жук молча курил рядом.

Буров подсел к огню последним. Долго ворошил угли палкой. Потом проговорил между прочим, не поворачивая головы:

— Мать твоя, Коля, корову продала. Ещё по весне. Мне Нюрка писала, в мае.

Климов не сразу понял, что речь о нём.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Одной тяжело. Сено косить некому. — Буров ткнул палкой в уголь. — Звёздочку. Помнишь Звёздочку? Ты её тёлкой с выгона на верёвке таскал, перед самой армией. Упиралась, а ты тянул.

Климов не помнил. Тело откликнулось на кличку коротко и больно — запахом хлева, тёплым боком под ладонью. И сразу стыдом, тем же самым, что у Рябухина в сторожке.

— Помню, — соврал он.

Буров кивнул и больше ничего не сказал.

* * *

Ночью Климов обходил посты. У последнего костра, на отшибе, сидели двое: Гуревич и Рябухин.

Гуревич держал у огня листок, затёртый на сгибах до прозрачности. Читал вполголоса, медленно, разбирая чужой почерк. Рябухин сидел рядом, закрыв глаза, и слушал.

— «…а Валька наша уже ходит, за лавку держится и ходит. И всё к двери. Ждёт, наверное. Я ей говорю: папка на войне…»

Гуревич поднял голову и увидел старшину.

На мгновение они встретились глазами поверх огня. Гуревич не остановился и голоса не повысил. Только чуть заметно повёл подбородком: иди.

Климов пошёл дальше, к постам.

За спиной у него ровно и негромко звучал голос Гуревича:

— «…папка на войне. А она смеётся. Она ещё не знает, что это такое…»

Посыльного из батальона ждали ночь, утро и немного обед. К его середине Громов потерял терпение и отправил двоих на поиски. Первый вернулся через час и доложил, что на месте батальонного КП, в сосняке у Журовки, остались только окурки и сломанная катушка от телефона. Второй ушёл на север, к шоссе, но так и не вернулся. К шести утра стало ясно, что пятая рота осталась сама по себе.

Справа гремело. Слева, за лесом, тоже гремело, только глуше и дальше. По шоссе с рассвета шли немецкие машины. В обе стороны, будто немцы сами не знали, где теперь у них тыл.

Громов разложил на борту повозки немецкую карту. На сгибах она протёрлась до дыр, и Селище приходилось на одну из них.

— Батальон должен был выйти сюда, — показал Громов. — Вот к этой деревне. Если вышел, то там.

— А если не вышел? — спросил Кочетов.

— Тогда найдём, где вышел.

Сразу начался спор. Кочетов предлагал идти лесной дорогой.

— А что? Прямо, сухо, уже через три часа будем в Селище, — аргументировал он.

Рябухин хотел идти низиной вдоль ручья.

— На дороге они нас и ждут, — отрезал Рябухин. — Немец ленивый, тоже любит ходить по дорогам.

— Ленивый — это верно подмечено, поэтому немец по дорогам не ходит, а ездит, — поправил Кочетов. — И пешком по ручьям не лазает. Мы по твоему ручью будем ползти до вечера, как утки.

— Зато живые утки, — недовольно заметил Рябухин.

— Утки ему живые… Ты на финской по болотам наползался, теперь всю роту туда тянешь, — вздохнул Кочетов.

Рябухин побагровел и провёл рукой по обожжённой щеке. Громов поднял голову от карты, зыркнул, и оба замолчали.

— Рябухин, — обратился Громов. — Возьмите двоих и проверьте свой ручей до Селища. Посмотрите деревню. Кочетов, вы со своими — дорогу на километр.

Рябухин взял из своего взвода Кулика и Ахмедова. Все вместе не оглядываясь ушли к ручью. Кочетов проводил их взглядом и сплюнул.

* * *

Санитарная повозка батальона застряла ещё ночью. Ездовой свернул за пятой ротой, когда дорогу