Анатолий Дроздов - Листок на воде

– Куда его? – спрашиваю у Олипиады.

– В банк! – он удивлена вопросу. – Все пожертвования кладут в банк, после чего госпитали и лазареты получают, сколько надобно. Никто другой доступа к деньгам не имеет.

Умно! У нас бы распилили за ближайшим углом. Интересно, откаты здесь есть? Наверное. Хотя с такого как Розенфельд откат не потребуешь, он сам тебя закатает, куда Макар телят не гонял. Он и царю написать может…

Раскланиваемся с почтенной публикой, уходим. На улице Евстафий долго жмет мне руку. Мне его благодарность – до уличного фонаря, мне больше дорог взгляд, которым меня одарили. Не Рапота – Сергей смотрит зверем. Под предлогом перекура отвожу его в сторону.

– Почему ты не предупредил?! – Сергей по-настоящему зол. – Получается: ты жертвуешь, а я нет?

Молча показываю пачку банкнот.

У Рапоты кратковременный столбняк.

– Откуда! – выдавливает он.

– Наследство матери. Причем, меньшая его половина. У тебя есть столько?

– Все равно неудобно… – он еще не смирился.

– Тебе понадобятся деньги.

– Для чего?

– Ты дал телеграмму Татьяне?

– Какую телеграмму?

– Срочную! – делаю вид, что диктую: – "В командировке в Москве. Очень скучаю. Приезжай немедленно. Телеграфируй прибытие: гостиница "Метрополь", мне. Точка".

Сергей краснеет. Надо же, не разучился!

– Это не будет выглядеть… – он все еще сомневается, хотя глаза уже горят.

– Когда Татьяна узнает, что ты жил один в роскоши, она никогда не простит! Я знаю женщин! Не будь эгоистом!

Все, готов! Речь идет не о желаниях жениха, а о счастье невесты, какие могут быть возражения? Сергей просит заехать на телеграф. Обратно возвращается сияющим – дело сделано. Обед, пардон, "завтрак" в ресторане. На столе вино, от более крепких напитков отказываюсь решительно. Не до того. Сергей почти не умолкает: он рассказывает о Татьяне. Его прямо распирает, душа требует поделиться.

– А у вас, Павел Ксаверьевич, невеста есть? – интересуется Олимпиада. Сердце у меня екает: вопрос не дежурный. Качаю головой.

– Почему? – она искренне удивлена. – Не успели?

– Я вдовец.

Глаза ее распахнуты до корней волос. Для вдовца я слишком молод. Сейчас бы губами да к этим глазам…

– Вы… Давно?

– Еще до войны. Трагический случай…

Она кивает и больше не спрашивает. Однако я чувствую: что-то изменилось. Мы словно встали вровень. Для замужней женщины холостяк и вдовец – разные категории. Очень разные.

В фойе я вновь одеваю Олимпиаду. На заднем диване автомобиля мы снова вдвоем. Сидим, прижавшись друг к другу, как будто, так и нужно.

– По скольку собирать с новой с публики? – спрашиваю Липу. – Сколько мне класть?

– Павел Ксаверьевич, вы хотите?..

– Хочу! Я располагаю средствами – недавно получил наследство. На благое дело не жалко.

– Какой вы!.. – она не договаривает. Берет мою руку и сжимает в своей ладошке. Мы в перчатках, но я чувствую каждую клеточку ее кожи. Боже, продли мгновенье! Не продлил…

Трюк с часами вновь проходит успешно. Я чувствую себя клоуном, но назвался груздем… В этот раз кладу пятьдесят рублей – две бумажки с портретом Александра III. Со словами: "От нас!". Подразумевается участие и Сергея, да и бумажек две. Никто не знает, что Сергей меня не уполномочивал, а сам Рапота не замечает – он весь в мечтах. Подсчет, брезентовый мешок, жандармы… Третье место – университет. Здесь публика победнее, самых богатых мы окучили ранее. Дают по четвертной, десятке, кладут пять рублей, случается и рубль. В аудитории – профессора, приват-доценты, студенты… И студентки. Их мало, но они очень любопытные. После подсчета денег окружают меня, трогают почтенные останки "Буре", засыпают вопросами. Некоторые откровенно строят глазки. Приятная компания.

– Господа, оставьте Павла Ксаверьевича! Он устал – это третье выступление. Не забывайте: он перенес тяжелое ранение!

Это Олимпиада. Я совсем не устал, и ранили меня давно, но такая защита мне нравится. Неужели? Уймись, мечтатель! Ты же не Сергей!

Ласково прощаюсь со студентками, жму руки профессорам. У подъезда нас ждет автомобиль, Евстафий едет с нами. Липа будто не замечает моей руки, принимает помощь Евстафия и ныряет в салон. Семенихин – следом. Ничего не остается, как примоститься с краю. Я впал в немилость, это понятно. Еду мрачный. Так тебе и надо: мавр сделал дело, мавр может отдыхать.

В фойе "Метрополя" скандал. Плотный подполковник с жирной шеей отчитывает портье. Кругом любопытные. Полковник бушует:

– Вчера меня попросили освободить номер, пояснив, что для важного гостя. Я подумал: генерал приехал! Сегодня специально зашел справиться, узнаю: прапорщик! Из какого-то Земгора! Выходит роскошные апартаменты – земгусарам, а фронтовиков – на улицу?! Я этого так не оставлю! Я в Ставку напишу, на высочайшее имя!

Внимательно разглядываю скандалиста. На фронтовика он не тянет. Орденов нет, даже "клюквы", которую дают любому, кто участвовал в сражении. Отлично скроенный мундир из дорогой ткани, новенький, даже не замятый. Штабной, причем из тех, кто о боях узнает из газет.

Подполковник продолжает бушевать, я чувствую, как ярость подступает к горлу. Сегодня я трезвый, следовательно, злой. К тому же мои усилия очаровать Олимпиаду пошли прахом: мне указали место – просто и недвусмысленно. Сергей хватает меня за рукав, но поздно!

– Господин подполковник!

Он оборачивается. Шинель с папахой я сбросил на руки гардеробщику, поэтому просто киваю. Мне не хочется отдавать ему честь.

– Я прапорщик, из-за которого вас выселили. Как изволите видеть, не земгусар. Военлет. Воевал в Осовце, сбил германский аэроплан, разбомбил аэростат и немецкий штаб. Был тяжело ранен и контужен. Лично отмечен государем. В Москву приехал за аэропланами – на фронте воевать нечем. Я не просил, чтоб вас выселяли, это сделали, не спросив меня. Я понимаю: мои скромные заслуги не идут в сравнение с вашими. Я попрошу заселить вас обратно, а сам пойду на улицу. Мне не привыкать. На фронте удобств мало…

С каждым моим словом он багровеет все больше. Ему, как и всем окружающим, понятно: издеваюсь. Размазываю тыловую крысу по стене. Фронтовиком его можно назвать по недоразумению – это понятно даже курсистке. Сейчас он заорет. Тогда я…

Мне нельзя его бить. Второй дуэли не случится. Штаб-офицеры не стреляются с обер-офицерами. Меня ждет военный суд и арестантские роты – "во глубине сибирских руд…" До штрафных батальонов здесь пока не додумались. Мне не улыбаются рудники. Лучше расстрел. Я проткну эту жирную тушу кортиком. Хоть на что-то железяка сгодится.

Я кладу ладонь на эфес оружия, но в этот миг стальная рука сжимает мою кисть. Пытаюсь освободить – не получается. Не знал, что у Рапоты такая хватка!