Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Мейер записал на краю листа, на какой руке что, и объявил мне, что пластыри снимать станет сам.

Ночевать Феню я оставил в женской палате, а руки ей велел держать в примочках из отвара дубовой коры и не чесать, хоть бы и очень хотелось. Феня кивала на каждое слово и прятала ладони за спину, пока сиделка не увела её в палату.

Наутро полковница приехала снова, и на этот раз я пустил её дальше порога. Мейер снял пластыри при ней. Под левым у Фени вздулось красное пятно, усыпанное пузырьками, а под правым кожа осталась чистой, и чесалось пятно так, что девушка не знала, куда себя деть.

— Так, стало быть, не проказа? — спросила полковница и впервые подошла к Фене на шаг.

— Скипидар, сударыня, — ответил я. — Не будет скипидара, не будет и болезни. Через неделю-другую старая кожа сойдёт и нарастёт новая. Примочки из дубовой коры, покуда мокнет, потом спермацетовая мазь от Лемке, а на ночь нитяные перчатки, чтобы не расчёсывала. И полы пусть натирает кто-нибудь другой.

— Кто же их тогда натирать станет? — растерялась полковница.

— Поищите другую служанку. А этой рекомендую дать иную работу, — сказал я. — Уверен, занятие это вас так утомит, что и бессоницы никакой не станет.

Хозяйка Фени сперва ахнула, потом расхохоталась так, что из палаты выглянула сиделка. Бумагу она у меня всё-таки выпросила, для прочей прислуги и для соседок, и я написал на листе крупно, чтобы прочли все.

«Скипидар. Проказы нет. Лекарь Салтыков».

Феня поблагодарила меня и заплакала, на этот раз от радости. Кологривов, глядевший на всё это от двери, усмехнулся и объявил, что за сорок лет практики повидал трёх прокажённых и все трое, выходит, были от скипидара.

* * *

Виллие приехал в Мариинскую в среду, сам, хотя мог бы прислать записку, и начал прямо с дела, едва я увёл его в больничную аптеку и притворил дверь.

— Записку вашу, господин Салтыков, я положил государю на стол, а с ней и тетрадь химика, которую мне прислал главнокомандующий, — сказал он. — Прошение генералов он представил ещё раньше. Государь читал при мне. Про Мейера тоже.

— И что же?

— Высочайшее повеление вышло вчера. — Виллие достал из-за обшлага сложенный лист, но разворачивать не стал. — Вертоградова сослать в Нерчинские заводы, в работу. Кубы его и соль передать в Медико-хирургическую академию.

Выгнали его оттуда когда-то за дерзость, а теперь туда же везли его кубы, сам же он ехал плавить серебро, со всеми своими золотыми руками. Жалел я одни эти руки. В плане науки соображает он очень хорошо. И создать мог многое. Но сам по себе человек оказался гнилой. И в этом вся беда.

— Сочинение его, что нашли в красильне, конференция слушать не станет, — прибавил Виллие. — Прочтут там вашу записку, и прочту её я сам.

— А казанский купец? — спросил я.

— Взяли у Московской заставы, с обозом. — Виллие едва заметно усмехнулся. — Ваш Николай Мироныч разослал приказчиков по всем постоялым дворам у застав. Купец купца, говорит, завсегда сыщет. Казанцу велено из столицы выехать, и торговать ему здесь запрещено.

Две аптеки на Невском в тот же день прислали к Лемке за хинной солью, и Адам Васильевич, как он мне потом рассказывал, отпустил им её с самым ласковым видом и по прежней цене.

В четверг утром ко мне в больницу заехал полицейский Ширяев.

— Химик вас просит, сударь, — сказал он. — Перед отправкой. Говорит, есть что сказать.

— Передайте, что мне некогда, — ответил я. — У меня больные.

— Так я и думал. — Ширяев поскрёб подбородок. — Он велел, ежели откажете, передать вам два слова. Что мера ваша вышла верная. И что голова у него всё равно лучше.

Голова у него и правда была хорошая. Только жил он, как сказал мне ещё в первый раз Лемке, одной своей головой, и людей при ней для него не было.

Партию колодников отправили из Петербурга в четверг же, девятнадцатого декабря. Вертоградов ушёл с ней в кандалах, до Рождества, как и обещал генерал, и про собаку, брошенную им в клетке, что жила теперь у меня при Касьяне, так ни разу и не спросил.

Вечером от Лемке мне принесли записку. Готлиб, кладбищенский сторож с Голодая, заходил к нему за магнезией и велел передать, что Марта третью ночь спит и не кашляет.

Химика одолели числа Мейера да генеральский гнев. Выследил же его мой Гришка.

И я рад, что мы среагировали так быстро. Наша скорость предотвратила новые жертвы. В этом, выходит, тоже заключается лекарская участь.

* * *

В субботу я наконец вернулся к своим рекрутам в Преображенскую слободу, где не был целую неделю. Лаптев, наш кашевар, вышел ко мне из светлицы, вытирая обожжённые руки о фартук.

— Заждались, ваше благородие, — сказал он с укором. — Ребята уж толковали, что вы нас на химика променяли.

Голенищев, капитан гренадерской роты, на этот раз привёз гири из полкового цейхгауза, с казённым клеймом, и сам поставил их на чашку весов. Дятлов, мой унтер, взвесил каждую на ладони и только тогда кивнул.

— Честные гири, — доложил он. — Сам глядел.

Мои прибавили за неделю по два фунта с лишком, гренадеры по фунту. Голенищев покрутил ус, заглянул в оба листа и, к моему удивлению, пожал руку Никитину, моему первому ученику, который кормил теперь его гренадер по моей науке.

— Вдвое против прошлого, Алексей Степанович, — сказал капитан. — Так, глядишь, к Святой неделе и обгоним.

Никитин покосился на меня и ухмыльнулся, и я вспомнил его «это мы ещё посмотрим».

Соревноваться с Никитиным мне было не зазорно. Мы оба делали доброе дело. А тот факт, что мы пытаемся друг друга обогнать… Что ж, это даже к лучшему. Добрая конкуренция ещё никому не мешала!

Правда, была проблема.

Один Минька не прибавил ни фунта, хоть ел, по словам Дятлова, за двоих и просил добавки. Худоба при таком аппетите говорила мне о глистах, и цитварного семени от Лемке ему хватит на три дня, чтобы выгнать всех нахлебников из его организма. Кормил Минька, выходит, не одного себя.

Савке пришло письмо из деревни, писанное рукой дьячка, и читать его пришлось мне, при всей команде. Жена родила ему сына ещё на Михайлов день, и мальчика окрестили Петром, как Савка и просил. Оба, писал дьячок, были живы и здоровы. Савка выслушал всё стоя, потом сел на нары, накрыл