"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

По убийству — оправдан. Приказа не было; приказчик показал, что велено было догнать и уговорить; ваги фабрикант не давал и о ней не знал.

По несчастному случаю на роллах — виновен. Незаявление о происшествии, повлёкшем увечье. Штраф двести рублей и пенсия увечному шесть рублей в месяц пожизненно, с доплатой за прошедший срок.

По зарокам — состава не найдено.

— Обряд совершён законно, с записью в реестр и с уплатой пошлины, — читал судья. — Согласие заречённых удостоверено чародеем при производстве. Указания на предмет зарока, выходящие за пределы записанного, давались изустно, что доказательствами не подтверждается.

— Он им это говорил четыре года, — сказал Ремизов.

— Изустно, — повторил судья и посмотрел на него не без сочувствия. — Андрей Ильич, у меня семьдесят шесть свидетелей, и все семьдесят шесть говорят: «нам сказали». Кто сказал? Хозяин. Когда? Не помню. При ком? При всех. — Он развёл руками. — Это не доказательство, это молва.

Двести рублей.

Ровно столько, во сколько Прохор Меньшов обошёлся Тулупову живым.

Наместник читал итоговый рапорт, и на этот раз не смеялся ни разу.

— Приложение, — сказал он, дойдя до конца. — Опять приложение.

— Опять.

— «Об употреблении зароков крепкого слова для удержания работников от жалоб». — Тучков-Заречный положил лист. — Андрей Ильич, вы понимаете, что это уже не приложение к делу. Это записка о законе.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я её отправил в столицу.

— Я хочу, чтобы её отправил кто-нибудь, кого там читают.

Наместник встал и прошёлся.

— Меня там читают полгода, — сказал он. — До этой зимы не читали вовсе. — Он остановился. — Знаете, что мне ответят? Мне ответят, что зарок — древний и почтенный обряд, что на нём держится торговый оборот и что городскому наместнику не следует лезть в гильдейское устройство.

— Вероятно.

— Обязательно, — сказал Тучков-Заречный. — Но напишут они это на бумаге. И бумага ляжет в дело. И через десять лет, когда какой-нибудь другой начальник сыска притащит другого Тулупова, у него будет что показать.

Он сел и придвинул чернильницу.

— Отправлю, — сказал он. — Диктуйте сопроводительную, у вас лучше выходит. Только не пишите «принуждение». Напишите «неравенство сторон при заключении». Слово «принуждение» они выбросят, а «неравенство» им понравится, они любят учёное.

Счёт из Гильдии пришёл на четвёртой неделе.

«За разъяснение предметов зароков по запросам частных лиц, поступившим в марте месяце в числе тысячи ста девяноста четырёх, при обыкновенном за месяц числе девять, — Гильдия чародейных наук просит отнести добавочные расходы по канцелярии в сумме восьмисот сорока рублей на счёт наместничества города Стрежень».

— Тысяча сто девяносто четыре, — сказал Кулага, прочтя. — За месяц.

— Милава Ратмировна обещала четыре тысячи, — сказал Ремизов.

— Значит, ещё пойдут.

Она пришла в тот же день и села, не снимая перчаток.

— Магистры недовольны, — сказала она.

— Я так и понял по счёту.

— Счёт — это не недовольство, счёт — это порядок. — Милава Ратмировна помолчала. — Недовольство в другом. Вам велено передать: впредь податные выписки по гильдейским обрядам запрашивать через Гильдию.

— Казённая палата — не Гильдия.

— Именно это я им и сказала, — ровно ответила она. — И мне ответили, что я не в том положении, чтобы объяснять магистрам устройство казённой палаты.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вам за меня досталось.

— Мне досталось за то, что я девятнадцать лет знала про эти выписки и ни разу об этом не подумала, — сказала Милава Ратмировна. — Это, Андрей Ильич, гораздо неприятнее.

Она встала.

— И последнее. Ваш запрос о якоре они запомнили. Не ответ — запрос. Магистр Ольхин при мне сказал: «Он ищет не там, и это хорошо».

— Что это значит?

— Что где-то есть «там», — сказала она.

Фабрика встала на девять дней.

Не по забастовке — забастовок в Веледарской империи не бывало, и слова такого в Стрежне не знали. Просто в понедельник на смену вышло сорок человек из ста шестидесяти, а во вторник — двадцать восемь.

— Разбегаются, — доложил Сазонов. — Кто в уезд, кто на кожевенный, кто на пристань. Егор Лапоть троих взял, я сам видал.

— Тулупов?

— Тулупов кричит. Он вчера в благочиние ходил, требовал вернуть, потому как у них уговор.

— И?

— И ему объяснили, что уговор — про клей и валы, — сказал квартальный с удовольствием. — А про то, чтобы стоять у чана, там ничего нет.

Через неделю к Ремизову в управу пришёл Сёмка Дудин, чисто умытый, в новом картузе.

— Ваше высокородие. Я на пристань нанялся, крючником.

— Поздравляю.

— Я не за тем. — Парень мялся. — Я спросить хотел. Зарок-то на мне остался?

— Остался.

— И до конца жизни?

— Срок в бумаге есть, — сказал Ремизов. — Двенадцать лет. Осталось восемь.

Сёмка подумал.

— Ну, восемь ничего, — сказал он. — Мне про клей всё равно рассказывать некому.

Он пошёл к двери и обернулся.

— Ваше высокородие. А вы правда из другого мира?

— Правда.

— А у вас там зароков нету?

Ремизов помолчал.

— Нету, — сказал он. — У нас там подписывают бумагу, которую тоже никто не читает.

Прохора Меньшова хоронили в первое воскресенье цветеня, на дальнем краю городского кладбища, где кладут безымянных.

Он был уже не безымянный, и оттого крест поставили обыкновенный, с доской, и на доске выжгли:

«ПРОХОР МЕНЬШОВ, ЛУГОВОЙ ВОЛОСТИ, ДЕРЕВНИ ВЕРХНИЕ КЛЮЧИ. 31 ГОДУ. УБИТ В ЛИСТОПАДЕ».

Народу пришло много.

Гаврила Ильин, дядя по жене. Марья Кузьмина, вдова, у которой он стоял третий год. Сёмка Дудин и с ним человек сорок фабричных, отпросившихся всей сменой. Старый чародей Тимаков, приехавший на извозчике. Сазонов с двумя городовыми, не по службе. Штоф, который ни с кем не разговаривал и стоял в стороне.

Из Верхних Ключей приехала мать.

Ей было под шестьдесят. Она стояла у креста и трогала доску пальцами, как трогают буквы слепые, и Ремизов узнал этот жест, потому что видел его у столба с объявлением полгода назад.

Потом она обернулась и спросила:

— Который тут начальник?

— Я.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Мне писали,