Капралъ - Геннадий Борчанинов

Тут с ним не поспорить. И правда боязно. Позиция у нас тут уязвимая, армия рассеялась по округе, рассредоточившись вокруг города, и если сюда придёт армия, даже не стотысячная, а хотя бы одна бригада, нам придётся туго.

— А ты не бойся, Никифор, пусть пруссак тебя боится, — сказал я, и тот поморщился, будто я сказал что-то неприличное.

— Как скажете, господин сержант, — сказал он.

Я постоял у костра ещё немного, снял пробу с каши, оглядел артель, где теперь хозяйничал Григорий. Моё присутствие скорее терпели, и в позах, и в лицах я видел стойкое желание, чтобы я поскорее ушёл. Чтобы можно было и дальше спокойно заниматься своими делами.

— Ну, хлопцы, бывайте, — сказал я.

А Фридрих и в самом деле топал сюда ускоренным маршем.

Кюстрин горел, как горят хорошо просушенные дрова, весело и жарко. Порой можно было даже различить языки пламени, вздымающиеся над стенами, и палить со стен стали чуть реже, но палить не прекратили. Сопротивление оказывали яростное, такое, что я невольно задумывался о том, кто в этой войне прав.

Хотя простому солдату или даже унтеру раздумывать о таком не по чину, наше дело исполнять приказы, какими бы они ни были. Здесь, в восемнадцатом веке, воюют из-за полной ерунды. Нашему царю показали фигу, умрём все, как один.

А слухи о приближении короля Фридриха и в самом деле курсировали по осадному лагерю от одного костра к другому. Чем дальше — тем больше. Если верить каждому, то прусского короля видели везде одновременно, почти как Юру Шатунова, по всей стране. И армия его фанатов непременно следовала за ним, всякий раз прибавляя в численности. В Пруссии и мужиков-то столько нет, сколько выдавала Фридриху народная молва.

Я тем временем пересчитывал своих мужиков.

Девятнадцать человек выбыло убитыми и ранеными, из них в строй вернётся человек восемь, если, конечно, переживут лечение в руках наших фершалов и Карла Францевича. Пятерых уже зарыли на пригорке, где обустроили общую могилу, в единственном месте, где можно было копать и не наткнуться на воду после двух минут рытья. Остальные либо отойдут позже, либо их спишут в увечные.

Ещё один солдат, Тихон, простудился после того, как свалился в воду и весь бой провёл в мокрой одежде, другой подвернул ногу, когда перескакивал через забор. Патронов пожгли целую кучу, Трифон вообще сломал фузею, когда саданул прикладом пруссака, и тот треснул вдоль. Приклад, а не пруссак.

Короче говоря, не бой, а сто рублей убытка. Если бы мы взяли крепость — другое дело, но Кюстрин продолжал сопротивляться даже когда пожар фактически уничтожил весь город. Обиднее всего было понимать, что я-то сделал всё правильно, командовал ротой, задачу выполнил, а в итоге армия так ничего и не добилась. Пук в лужу, а не осада.

Нет, в военном отношении эта крепость была несомненно важна, она служила воротами в Бранденбург, запирала дорогу на Берлин. Но взять Кюстрин, чтобы эту самую дорогу открыть, пока не удалось.

И вся наша армия ждала, провожая обеспокоенными взглядами курьеров и адъютантов.

— Бают, во Франкфурте он уже, — сказал мне капрал Жуков.

— В Силезии он, с австрияками дерётся, — возразил ему Шестаков. — Как их побьёт, так и сюда отправится.

Мы сидели унтер-офицерским составом у костра, понемногу выпивая, чтобы отвлечься от опостылевшей службы.

— Слухи всё собираете, — проворчал Иваныч, помешивая палочкой угли в костре. — Как бабы базарные, а не солдаты.

— Не слухи, мне верно сказывали, — обиделся Жуков. — Сюда он идёт, с армией, осаду снимать.

— Ну и пусть идёт, нам-то что, — сказал я. — Пусть об этом у генералов голова болит.

Я просто не видел смысла сидеть и трястись из-за того, что сюда идёт прусская армия. Мы всё равно ничего не можем изменить с наших позиций, только достойно встретить короля, так, чтобы навсегда отбить у него желание воевать с русской армией. Столкновение неизбежно, и поэтому отношение к нему у меня было двоякое. С одной стороны, конечно, страшновато, а с другой… Чему быть — того не миновать.

Подобные разговоры звучали почти у каждого костра. Офицеры старались их пресекать, чтобы не раздувать в армии панику, но и сами вполголоса болтали между собой, что скоро сюда заявится прусский король и погонит нашу армию поганой метлой.

Всё это очень скверно влияло на боевой дух, а ещё больше на него влияли беженцы из Кюстрина. Тянулись они по одному, по двое, закопчённые, несчастные. Уходили как за Одер, так и на эту сторону, через наш лагерь, и мы им не препятствовали, пусть уходят.

Зрелище, конечно, было страшное и печальное.

Горожане просили милостыню, проходя мимо нас, тащили на себе то, что уцелело в пожаре и что удалось унести с собой. Какая-то старуха, кряхтя и охая, несла на себе две длинные шубы, тётка, шугаясь каждого солдатского взгляда, прижимала к себе какой-то свёрток. Старик хромал через наш лагерь с пустой картинной рамой в руках. Мать с тремя малыми детьми, держащимися за руки, просила хлеба у каждого встречного на ломаной смеси немецкого и русского языков.

У нас хоть с продовольствием было не особо, мы всё равно подавали. Жалко было, тем более, что мы сами спалили их дома. Никто из солдат этого не хотел, но город сгорел, и теперь беженцы покидали его, оставляя за стенами Кюстрина только пепел. А стены всё ещё оставались неприступны.

— Вот же… И для чего дома им пожгли… — глядя вслед ковыляющим беженцам, пробормотал Сенька, непривычно тихий и подавленный.

— Ладно дома, сколько там по складам добра было… — вздохнул Никифор. — Вчера видал, как бахнуло? Порох там был, наверное…

Порох там и в самом деле рванул, удачное попадание из наших гаубиц пришлось аккурат по складу с пороховым зельем, и рвануло так, что земля дрогнула под ногами. Над городом вздулся огромный клуб дыма, медленно расползаясь по небу тёмным пятном. Только и это особого успеха не принесло, стены как стояли, так и продолжали стоять. Чёрные, обгорелые, но неприступные.

Ждали ещё день, другой, пожар в городе затихал сам по себе, потому что гореть внутри стен было уже нечему. Даже и гаубицы стреляли всё реже, потому что никакого толку от пальбы не было. Со стен, впрочем, палить не перестали, пруссаки оказались