Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Вещь упала на камень, звякнула, перекатилась и легла.

Стас тряс рукой. Он отскочил от верстака, держа левую ладонь правой за запястье, побелел и прикусил губы.

– Горячая. Сука. Горячая. Сразу.

Гера сгрёб с пола горсть снега, схватил его руку и сунул в снег. Стас зашипел. Я подошёл и посмотрел.

На ладони, поперёк, от основания большого пальца к ребру, вздувалась красная полоса. Шириной в палец. Как раз там, где ладонь обхватывала толстый конец. Кожа на полосе натянулась и блестела, и по краю уже белело.

– Ожог. Как от трубы горячей. Подержи. Подержи, говорю, не дёргайся.

Я подошёл к верстаку. Второй круг лежал на камне рядом с первым, почти целый, почти замкнутый: до начала черте оставалось на толщину спички. Вещь лежала рядом. Я протянул к ней руку и остановил ладонь над ней, не касаясь.

От неё шёл жар. Сухой, сильный, как от печной дверцы.

Через минуту, пока Гера держал Стасову руку в снегу, жар спал. Потом совсем. Я подождал ещё, потом тронул вещь пальцем, одним, быстро. Тёплая. Та же, что была, когда Стас её поднял со льда.

– Остыла.

Стас подал голос из-под Гериной руки, ещё дрожащий, но уже деловой:

– Течёт она. Тём, она течёт. Как наш первый светильник, с похмельем. Помнишь? Где я лишнее вырезал, там он и грелся. Синел. Тут то же. Где царапина, там утекает. Пока думаешь мало, течёт мало. Думаешь сильно, она всё в жар.

– Значит, царапину закрыть.

– Царапину закрыть. И вмятину. И ещё что там внутри порвано, чего не видно. – Стас вытащил руку из снега, посмотрел на полосу и сунул обратно. – Дома. Под лупой. С Ларни. С этой, второй, рядом. С чертежами.

Перед второй попыткой я ведь хотел его остановить и промолчал. На заводе не промолчал бы. На заводе я каждого, кто берётся за новое, сперва заставляю подумать, что будет, если пойдёт не так: куда отскочит, что загорится, кто рядом стоит. А тут сам стоял и смотрел, как бежит черта, и ждал, замкнётся или нет. Полоса у Стаса на ладони была на мне не меньше, чем на нём.

Я смотрел на вещь на верстаке и думал, что рука у меня тоже есть. Что я тоже человек, и в Глухой у меня гасло, и сегодня дверь открылась под моей ладонью. Что я могу взять её прямо сейчас, пока Стас держит руку в снегу, поставить на камень и подумать круг.

И что в первый раз, когда я в начале зимы подумал контур, верстак улетел через весь цех.

Стас смотрел на меня из-под Гериного локтя.

– Не надо, Тём. Я вижу, чего ты хочешь. Не надо. У тебя рука тяжёлая. Ты ей верстак снёс. А тут потолок и так держится на честном слове.

– Я и не собирался.

– Собирался. Отвечаю.

Я убрал руки в карманы.

Обратно мы пошли через дверь.

Большая дверь открылась под моей ладонью вся, до конца, с той же тишиной, что и все двери в этом доме, и стеллаж, сев к ней, мешать перестал. За дверью лежал коридор, белый, тёплый, с плитами на потолке, с трещиной поперёк, с полосой инея, и за весь этот день мне только тут показалось, что я выхожу из чужого дома в свой. Глупая мысль. Я её прогнал.

Брать с собой на ночь не стали ничего, кроме двух вещей. Тёплую Стас обернул рукавицей и спрятал на груди, рядом с тетрадью и лупой, и я видел, как он то и дело трогает пазуху правой рукой, проверяя. Холодную взял я. Ящик с заготовками, пластины в шарфе, ломик и мешок оставили в передней на скамье.

– А верёвка? – спросил Гера у порога.

– Утром снимешь.

– Утром сниму, – согласился он. – Пусть висит. Кто её тут возьмёт.

Входная дверь стояла открытая, как мы её оставили утром. Я посмотрел на неё снаружи, на углубление справа, на рамку. Закрывать не стал: утром опять открывать.

Солнце уже легло на стену, улицу залила тень. Мы шли по середине, по своему следу, и у площади с чашей Гера вдруг сказал:

– А что Тамми скажем? Про руку.

Стас остановился и посмотрел на свою ладонь. Он держал её чуть на отлёте, пальцами вверх, и полоса на ней налилась и вздулась пузырём.

– Обжёгся. Это правда.

– Обо что?

– Он сам решит, обо что. Мы скажем: горячее. Он спросит, что горячее, мы покажем на огонь.

– Врать будем. – Гера сплюнул в снег.

– Не врать. Не говорить всего. Ты ж сам днём сказал: правда, только не вся.

Гера подумал и кивнул.

Тамми увидел ладонь, едва мы подошли к огню. Он вскочил, бросил доску с углём, схватил Стаса за запястье и повернул руку к свету.

Долго смотрел. Потом перевёл глаза на Стаса, на меня, на Геру и ждал, что скажут.

– Горячее, – сказал Стас.

Тамми перевёл глаза на костёр. На угли под котелком, красные, с синими языками. Потом опять на руку, на полосу поперёк, шириной в палец.

– Наль? – спросил он.

Слово было его, дворфье, и я его знал: так у них звался уголь. Слышал его у Ульва, в зимовье, у кучи под навесом, и Тамми повторял его, когда собирал угли в мешок перед бураном.

– Наль, – сказал Стас.

Тамми кивнул, медленно, и полез за пазуху, за баночкой с жиром, той, которой мазал Зине раны. Намазал Стасу полосу, густо, бережно, и обмотал чистой тряпицей. Стас терпел и смотрел в огонь.

Наль. Уголь. Можно было обжечься об уголь в костре,