Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

За свадебным столом, когда подали кашу, я заметил, как она прячет руки под скатерть. Пальцы её, красные и потрескавшиеся, я узнал сразу, такие я видел у Лукерьи. Чужое бельё Пелагея Саввишна, как шепнул мне Нефёд, стирала двадцать лет, чтобы поднять сына.

Одну из банок мази, что я вёз в больницу, я отдал ей.

— Это на ночь, Пелагея Саввишна, — сказал я. — Мазать погуще и спать в холщовых рукавицах. Через неделю руки будут как у барыни.

Она взяла банку обеими руками, понюхала её, и губы у неё наконец разжались.

— Чем же мне вас благодарить, сударь?

— Глашу берегите.

Брагин, хозяин Нефёда, сидевший со мной рядом в лисьей шубе до пят, поднял за молодых чарку и пил её с блюдечка, как чай. Нефёд весь вечер был красен до ушей, а свекровь к концу ужина сама положила невестке на тарелку лучший кусок пирога.

Когда молодых проводили, Агафья, жена Елизара, привела к нам старшую свою, четырнадцатилетнюю Дуняшу, на Глашино место. Дуняша стояла у порога, сжав перед собой руки, чистые, с подстриженными ногтями, и Настя, взглянув на эти руки, а потом на меня, взяла её в наш дом в тот же вечер.

* * *

В понедельник у дверей мужской палаты висел на стене медный кран Шамшева, под ним бутыль с растиркой, и Лукерья, хихикая, жала его локтем, как я ей показал. Две ночи с мазью сделали своё, и трещины у неё на костяшках подсохли и больше не кровили. Кологривов при всех снял перчатки, сунул их в карман и подставил ладони под кран.

— Щиплет, сударь, — сообщил он, растирая руки. — Зато не трескается.

Робек, наш главный лекарь, долго смотрел, как сиделки жмут кран локтями, и спросил у меня одно, будет ли отчёт в числах. Числа я обещал ему к Масленой, сколько ран загноится при новом порядке и сколько гнило при старом.

Сергей ворвался ко мне в лекарскую около полудня, в шинели нараспашку.

— Аракчеева поставили военным министром! Нынче указ. — Он плюхнулся на табурет. — В полку шепчутся, что теперь у всякого солдата сосчитают пуговицы, а у всякого подрядчика подмётки.

Про подмётки Сергей сказал для красного словца и сам не знал, что попал прямо в точку. Мне вспомнился Андрей с его «графу теперь надо спешить».

После обеда мне принесли записку от Хотяинцевой, надушенную, как всегда.

«Государыня согласна на вашу детскую комнату, сударь, ежели одобрит Опекунский совет. Докладывать станет граф Зарайский, он у нас всех сирот опекает. Я с ним нынче говорила, он в восторге от вашей затеи и очень о вас расспрашивал. А. Х.»

Записку я перечитал ещё раз, чтобы окончательно осознать, как неудобно для меня повернулись события.

Детская комната, которую мне выторговала Хотяинцева, легла теперь тому самому графу на стол, и решать её судьбу будет он.

Вечером, когда мы с Настей сели ужинать, Мартын впустил во двор лакея в ливрее гранатового сукна. Лакей поклонился мне, поставил на стол ящик красного дерева, сказал, что ответа не ждут, и ушёл.

В ящике, на синем бархате, лежали шесть брусков мыла, прозрачного, янтарного на свет свечи, и пахло от них розмарином. Мыло это было мне знакомо, его будут варить под тем же именем и через двести лет.

В Лондоне его начали продавать всего год назад, а с осени, когда государь объявил Англии войну, английского товара в Петербурге было не сыскать ни за какие деньги. Под бархатом лежала карточка, исписанная по-русски.

«Для чистых рук господина Салтыкова. Буду душевно рад видеть Вас у себя в четверг к обеду. Гр. Л. З.»

Хвост у «д» в слове «душевно» загибался вниз крючком. Рука была та самая, секретарская, что на отзыве Комиссариата, и граф, стало быть, прятаться и не думал.

Про моё мыло он узнал за четыре дня, хотя знали о нём одни мои люди, и кто-то из них или из тех, кто вокруг них толчётся, уже носил ему новости. Английское мыло посреди войны с англичанами говорило само за себя. Граф давал мне понять, что закрытых дверей для него нет, ни на таможне, ни в Опекунском совете.

А чистые руки можно было читать как угодно. Как похвалу лекарю, который приучил больницу мыть руки. Или как совет держать свои руки подальше от чужих дел.

Настя взяла у меня брусок, поднесла его к свече и положила обратно на бархат, держа кончиками пальцев.

Вернуть ящик значило объявить графу войну на пять недель раньше, чем я к ней буду готов. Оставить его у себя значило войти к нему в должники, а должниками, по словам Андрея, граф пользовался лучше всех в столице.

— Вы поедете? — спросила Настя.

Ответ на этот вопрос мог быть только один.

Решение я принял быстро.

— Поеду, — сказал я.

Настя ждала другого ответа, это было видно по тому, как она сжала губы.

— Откажусь, он решит, что я испугался, — продолжал я. — Граф прислал подарок с приглашением, значит, ему от меня что-то нужно. Узнать, что именно, лучше у него за столом, чем потом из его бумаг.

— За одним столом с человеком, который делает солдатских вдов?

— За одним столом лучше видно, чем он ест.

— И чем кормит, — сказала Настя и отодвинула от себя ящик с английским мылом.

Я взял брусок, повертел его на свету и положил обратно. Вернуть подарок значило бросить графу перчатку на пять недель раньше, чем я к этому готов, а оставить его у себя значило войти в должники. Третий путь я нашёл, пока держал его в руке, и он мне понравился.

— Отдарюсь, — сказал я. — Подарок за подарок, и никто никому не должен.

— Чем? Английского мыла у нас нет.

— У нас есть своё. К среде Евсей сварит первую партию на казанском сале, с клеймом нашего Общества. Английское я отвезу в Мариинскую сиделкам, а графу отвезу наше. Пусть моет руки тем, чем их моют у меня в больнице.

Настя засмеялась впервые за вечер.

— Он вам этого не простит.

— Прощать он мне и так ничего не собирается. Зато в долгу у него я не буду, и это он поймёт первым.

— Тогда я поеду с вами.

— Вас не звали.

— Значит, я буду сидеть дома и не спать, — сказала Настя. — И выдумаю про этого графа такое, что вам и не снилось.

— Выдумывайте, — разрешил я. — Только записывайте, а в четверг вечером сверим, кто из нас угадал больше.

Она