Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Осипов. Вот ты сейчас вошёл к ней в избу. Что скажешь?

Осипов замолчал. Посмотрел на лист, на меня, на кухонный вагон.

— Скажу… — Он сглотнул. — Мама, скажу, тут кухарка, Марья Тимофеевна, ругается, как вы, а кладёт с верхом. Нет, «как вы» не пишите, обидится. Пишите: кладёт с верхом.

Я написал: «Кладёт с верхом».

— Про японца не пишите. Про гаолян напишите, что выше человека. Не поверит, а пусть знает. — Он оживился и покраснел до ушей. — И что машинист у нас с одной рукой на велосипеде за железом поехал. Этому тоже не поверит. И про собаку. У господина унтер-офицера щенок, Жук. Он ему устав читает, а Жук у него сапог стережёт и сам же этот сапог грызёт.

Писал я, не поправляя ни слова, хотя на языке так и вертелось «довольствие» вместо «кладёт с верхом». Он говорил с ней, а я только успевал, и под карандашом у меня выходило письмо, какого я сам не написал ни разу.

Кире я писал «позвони бабушке», «в десять дома», «уроки?», и вопрос у меня выходил приказом даже со знаком вопроса. На работе я умел разговаривать с бригадой, а дома командовал, жена от этого и ушла, а Кира научилась отвечать сквозь зубы, одним словом. Как-то мы играли с ней в настольную игру с картонными вагончиками, я проиграл и минут десять объяснял, почему проиграл, а она собрала вагончики в коробку и сказала: «Пап, научись проигрывать без объяснений». В ночь, когда рухнул пролёт, она впервые за полгода написала мне сама, а я решил, что отвечу после смены.

— Ваше благородие?

Карандаш стоял у меня над листом. Осипов смотрел встревоженно, будто сказал что-то не то.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше… — Он набрал воздуху снова, и тут с тендера закричал Гусев:

— Савелий! Вон он, из-за дома!

Белов вёл велосипед через пути по настилу, не торопясь и не глядя на нас. Рубаха на нём была вся в пыли, повязка на предплечье посерела и в одном месте промокла насквозь. На руле висел платок Марьи Тимофеевны, завязанный узлом, и в узле было что-то тяжёлое. Он прислонил велосипед к стене мастерской, развязал узел здоровой рукой и зубами и подал Сучкову свёрток в промасленной бумаге.

— Держи, Яков. Ставь. Я гляжу.

Сучков развернул бумагу на верстаке. Палец лежал новый, в густой смазке, и Белов кивнул на него подбородком. Платок он, не глядя, отдал Гусеву.

— Марье Тимофеевне. Скажете, вернул в целости.

Платок был весь в масле.

— Как доехал, Савелий? — спросил я.

— Туда у мостка сошёл, Антон верно сказал, там яма. За рощей в песке сошёл. Потом сел. Сам сел, с бугорка. — Он помолчал. — На посту дежурный мне его вынес, я к обломку приложил — наш. Обратно у мостка опять сошёл, а в песке не сошёл. Проехал. — Он оглянулся на пути у себя за спиной. — Тут сошёл. Тут пути.

— К Овчинникову, — сказал я. — Повязка промокла.

— Поставит Яков — пойду.

Спорить я не стал. Ставили до темноты. Из-под навеса мне было видно, как Сучков то и дело оглядывается на Белова, а Белов стоит над ним, прижав перевязанную руку к груди, говорит, куда и как, но сам ни до чего не дотрагивается.

— Шплинт новый ставить, Савелий, или старый? — спросил Сучков.

— Новый. Старый она тебе не простит.

Осипов пришёл, когда у машины уже зажгли фонарь, и встал рядом со мной под навесом, держа наготове материн лист. Дописывали мы при том же фонаре. Он сказал, что кланяется всей родне и соседям, чтобы мамаша себя берегла и чтобы писала, хоть коротко, а писала. Дальше он долго молчал, краснел и мял в пальцах клеёнку.

— Напишите… — Он не договорил. — Напишите: ваш сын Матвей. Она поймёт.

Я написал. Он сложил мой лист вчетверо, положил к её листу, завернул оба в клеёнку и убрал в нагрудный карман, а пуговицу на кармане застегнул и ещё потрогал снаружи ладонью.

От ворот к фонарю подошёл ефрейтор Фомин. Бутылку он держал на отлёте, за горлышко.

— Ваше благородие. У восточных ворот китайчонок часовому сунул и бегом в гаолян. Сказал — от фотографа.

Бутылка была тёмная, с сургучом на пробке и чужой этикеткой, а под бечёвкой на горлышке сидела сложенная записка. Почерк был тот же, ровный, по прописям: «За ваше здоровье. Послезавтра оно вам понадобится». Ниже стояла одна буква: «С.»

* * *

Ходики над шахматным столом в комнате отдыха стояли на без двадцати четыре, и стояли, похоже, не первый день: гирю за эти дни никто не вспомнил подтянуть. Было девятое июля, после обеда. Машину Сучков с утра доводил последними гайками, пробу Белов назначил на вечер, а я пришёл к станционному дому поговорить с Верой и застал партию.

Борис Иванович сидел боком, чтобы перевязь не цепляла доску, и ходил здоровой рукой, не той, к которой привык. Прежде чем взять фигуру, он долго держал над ней пальцы и рассуждал вслух: если сюда, то она туда, а если туда, то вот это повиснет, и тогда опять же… Вера сидела прямо, ходила быстро и после хода снова убирала руки на колени. Один раз Борис Иванович, потянувшись через доску, смахнул краем перевязи пешку. Вера поставила её на ту же клетку, не глядя, и он кивнул ей так серьёзно, будто она поправила запятую в его приказе.

Крылов сидел на лавке у двери, а Жук лежал под столом у Вериных ног. Когда щенок завозился, Крылов наклонился к нему.

— Лежать, Жук. Тут партия. При партии положено как в секрете: кто шевельнулся, того и видно. А тебя, Жук, видно за версту.

Жук положил морду на лапы. Из аппаратной через сени застучал аппарат, коротко и часто, и Вера не подняла головы.

— Хайчэн. Не нам.

Над следующим ходом Борис Иванович думал так долго, что Жук под столом успел уснуть. Потом он снял очки, протёр их краем перевязи, надел и положил своего короля набок.

— Сдаюсь, Вера Николаевна. Пешку вы мне отдали, а я её взял, как мальчишка яблоко с чужого воза, и не спросил, за что дают. — Он посмотрел на доску ещё раз, будто сверял её с бумагой. — Рука тут ни