Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Климов не смог разобрать слово. Подумал и пошёл с книжкой к волокуше.

Гуревич не спал. Жар у него держался, но глаза смотрели ясно. Трошин зажёг третью спичку и прикрыл огонёк ладонью.

— Марк Борисович. Прочтёте одно слово? — попросил Климов.

Гуревич взял книжку, поднёс близко к глазам: сначала без очков, потом в очках. Долго разглядывал страницу.

— Почерк старый, — проговорил он. — Их так учили в гимназиях. У нас в институте один профессор так писал, а мы постоянно мучились. — Он провёл пальцем по рамке. — Вот это?

— Да, — подтвердил Климов.

— Lehrer, — наконец прочёл Гуревич. — Учитель.

Трошин опустил спичку. Климов немного подумал.

— А выше что? — спросил он.

— Выше… про брёвна. Что вы придёте к брёвнам. Другого леса нет. — Гуревич отдал книжку и снял очки. — Учитель. Это он про кого?

— Не знаю, — соврал Климов.

— Странно. — Гуревич закрыл глаза. — Учитель здесь, вообще-то, я. По штатному расписанию.

Климов закрыл книжку и убрал её в планшет — к письмам матери и к спискам Гуревича на немецких листовках.

* * *

Лутца отвели в глубь леса на полкилометра. Работу сделал Жук — оставлять пленного было нельзя, потому что он видел слишком много. Параллельно начались сборы, и к ночи отправились в путь.

К полуночи плотный и белый туман лёг на пойму от реки до леса. Изба, штабель и склон горы — всё ушло в молоко.

К брёвнам спускались гуськом, держась за плечо переднего. Впереди Горелов, за ним Климов. Бок при каждом движении отзывался тупой и горячей болью, будто кто-то всё время держал там ладонь. Климов шёл ровно и старался не прижимать локоть.

У штабеля Рябухин сразу присел, ощупал в темноте брёвна и постучал костяшками по торцу.

— Сухие, — шепнул он. — Давай вожжи. И лозу режьте, много лозы.

Пашков и Власов ушли в ивняк за лозой. Буров отдал вожжи и отвёл гнедую к воде, гладя по шее. Кулагин и Трошин медленно скатывали брёвна с подкладок. Катили, придерживая, по одному, чтобы не стукнули.

Где-то на склоне, совсем рядом, кашлянул немец. Тихо, в рукав. Все замерли.

Немец кашлянул ещё раз и затих.

Рябухин продолжил вязать.

Вязал он по-сплавщицки, быстро, на ощупь. Брёвна клал в ряд, комлями в одну сторону, поперёк — две жерди. Лозу скручивал жгутом, пока она не становилась мягкой и не начинала гнуться в узел. Рябухин перехлёстом вязал ею жерди к брёвнам. Вожжами схватил края. Пашков подавал лозу пучками, Власов держал брёвна, чтобы не разъезжались.

— Два плота, — шепнул Рябухин старшине. — На один все не влезут. На первом раненые и политрук, На втором остальные. Лошадь вплавь, за первым.

— Сколько тебе нужно? — уточнил Климов.

— Час, — не раздумывая, ответил Рябухин. — Если немец кашлять не будет.

Климов лёг на холодный песок у воды, лицом к склону. Вынул из-за пазухи ракетницу, переломил и вставил зелёный патрон. Защёлкнул и положил рядом, под руку.

Над горой в тумане вспыхнула белая осветительная ракета. Повисла и расплылась в молоке мутным пятном, так ничего и не осветив.

К половине второго оба плота лежали у воды, связанные, тяжёлые, мокрые от тумана. Рябухин в последний раз прошёл вдоль каждого на четвереньках, подёргал каждую вязку и сел на песок.

— Держать будут, — шепнул он. — До того берега точно. Дальше не обещаю.

Туман стоял плотный, по грудь, а над водой ещё гуще. Реку было слышно и не видно: она текла мимо у самых ног, тихо плескала в брёвна и уходила в белое.

Буров стоял у гнедой, держал её за храп и гладил по морде.

— Савелий говорил, — негромко, в пространство начал он. — Лапин. Отец у него на Оке так говорил: в туман тебя никто не видит. Только ты и сам себя не видишь.

Никто не ответил. Кулагин посмотрел на белую стену над рекой и поёжился.

Климов собрал всех у штабеля, лицом к лицу:

— Первый плот — раненые, политрук, Анна Сергеевна, Кравец. Отталкивают Власов и Горелов. Буров с лошадью вплавь за первым. Второй — остальные, Рябухин старший. — Он помолчал. — Первый пойдёт сейчас. Тихо. Второй — когда начнётся.

— Что начнётся? — спросил Жук.

— Услышишь.

— А ты?

— Второй отчаливает, как начнётся. Меня не ждать.

Рябухин поднял голову. В тумане его лица почти не было видно, только тёмное пятно обожжённой щеки.

— Это как — не ждать?

— Так. Приказ.

Рябухин ничего не сказал. Отвернулся и сплюнул в воду.

* * *

Первый плот ушёл почти без звука. Власов и Горелов упёрлись жердями в дно, плот тяжело сполз с песка, качнулся и пошёл. Гуревич лежал посередине на шинели, Зорина сидела рядом и держала его за плечо. Ахмедова и Кулика уложили по краям. Кравец лёг на брёвна плашмя, с санитарной сумкой на спине.

Гнедая вошла в воду за плотом и встала. Буров шёл рядом по грудь в воде, держа её за гриву, и шептал ей что-то в ухо. Гнедая постояла и пошла. Потом вода дошла ей до шеи, и она поплыла, высоко держа голову и громко фыркая.

Слишком громко.

На склоне, совсем рядом, щёлкнул затвор. Кто-то спросил по-немецки, коротко, вполголоса. Ему ответили. Вверху, над горой, зашипела осветительная ракета, повисла в тумане мутным пятном и ничего не осветила.

Пулемёт на склоне дал очередь. Наугад, на звук, над водой. Трассы ушли в белое и пропали.

Климов уже полз вниз по течению.

Полз под самым берегом, по мокрому песку, держа ракетницу перед собой. Бок отзывался на каждое движение. Повязка промокла насквозь ещё у штабеля, теперь мокро стало и под ремнём. Метров через сто пятьдесят он остановился. Отсюда до мыса с ивняком, где стоял второй пулемёт, было столько же. Склон с первым остался позади и выше.

Пулемёт на склоне дал ещё одну очередь. Снова наугад.

Климов поднял ракетницу. Направил вдоль берега, низко, на мыс. Нажал.

Зелёная ракета ушла с шипением над самой водой, ударилась о туман, прорвала его и повисла над мысом. Зелёный свет расплылся в молоке, и мыс в нём на секунду стал виден: ивняк, бугор, тёмные фигуры.

Сигнал — зелёная. Всегда одна и та же.

Пулемёт на склоне ударил сразу,