Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

– Это кто? – спросил Стас.

Тамми подумал, как сказать.

– Совет, – сказал он. – Копань. Старые. Богатые. – Он показал руками живот, большой, и шубу. – Говорят. Много. Решают.

– Старшины, – сказал я.

Тамми запомнил и это слово.

Один из совета, тот, что с бляхой, на ходу задержал взгляд на нас: на Стасовой тряпице, на моей куртке, на Тамми. Задержал, запомнил и пошёл дальше. Я подумал, что в Копани про безбородых из Ржавого Дола, у которых ручной дракон, слышали уже и в совете. Возчик у Ульва слышал. Значит, и эти. И если они слышали про дракона, то про дом без окон в развалинах не должны услышать ничего. Я посмотрел на Тамми. Тамми смотрел на совет, на шубы и цепи, разинув рот, и про нас в эту минуту, по-моему, не думал.

А у прилавка с прутом, через два ряда, стоял возчик в кожаном фартуке и мерил прут. Мерил скобой. Железной, простой, с кружком и чертой, которая висела у него на ремне. Стас её тоже увидел и молча толкнул меня плечом: наша скоба. Из тех тридцати, что Тург продавал по марке. Она дошла до Копани раньше нас, и тут ею мерили, и никто не спрашивал, чья.

Ячмень продавал бородатый дворф с мешками, и я спросил цену, Тамми перевёл, дворф назвал, и я отсчитал. Сухари продавала дворфийка с лотком, и я спросил, Тамми перевёл, она назвала, и я отсчитал. Вяленое, соль, овёс. Я спрашивал и отсчитывал, Тамми переводил, и с каждым разом лицо у Тамми становилось всё печальнее.

У сена не выдержал Тамми.

Сено продавал старик у самого края яруса, сухое, зелёное, пахнущее летом, и я спросил цену, и Тамми перевёл, и старик назвал, и я полез за кошельком. Тамми положил руку мне на локоть. Потом повернулся к старику и заговорил сам, по-своему, громко, со стуком кулака о кулак, как в тот раз торговалась Ильда за валенки. Старик ответил так же громко. Тамми показал на Зину, на её запавшие бока, на нас, на перевал. Старик сплюнул, и Тамми сплюнул тоже. Потом оба засмеялись, и старик сказал цену, другую.

Тамми повернулся ко мне.

– Так, – сказал он и показал на пальцах. Меньше прежнего на треть.

Я отсчитал. Старик взял, похлопал Тамми по плечу и сказал ему что-то, и Тамми просиял.

– Говорит: толмач – хороший. Торговать – хороший.

Стас смотрел, как я убираю сдачу.

– Тём. Ты чего?

– Что?

– Ты ж ни разу не поторговался. Он сказал, ты дал. Она сказала, ты дал. За тебя вон Тамми торгуется. – Стас понизил голос. – На рынке ты, Тём, лох. Честное слово.

Я убрал кошелёк за пазуху.

– На рынке я не начальник, – сказал я. – Я покупатель. Мне нужно сено. У него оно есть. Торговаться за горсть резаней, без языка, через Тамми, на ярусе, где нас и так все запомнили, я не буду. Это дороже, чем сено.

Стас подумал.

– А с братьями?

– С братьями я не покупатель.

Тамми стоял рядом и переводил глазами с меня на Стаса. Понял он, наверно, половину. Но последнее понял и почему-то повеселел.

Торговались мы с братьями в волочильне, у горна, после полудня.

Там всё было так же, как в первый раз: три горна, два пуховых ящера по кругу в загонах, оглобля, вал под полом, барабаны, цепь, раскалённый прут через волоку. Только волока у первого барабана стояла новая. Блестела. Эгиль сделал её за зиму сам, за месяц, о котором говорил, и тянул теперь на ней Хорнов прут под мерку.

Он показал её мне с гордостью. Тамми переводил.

– Новая. Месяц. Прут – хорошо. Год – хорошо. Потом – опять… – Тамми показал рукой: съест, сядет, выест сбоку.

Потом Эгиль снял с верстака прут, свежий, из Хорновой партии, и протянул Гере. Не сказал ничего. Гера понял сам. Взял прут, положил на наковальню и покатал ладонью, туда и обратно, медленно, всей лапой. Потом второй. Потом взял из связки наугад третий, четвёртый.

Ни один на наковальне не подпрыгнул, все катились гладко, без стука.

– Не хромает, – сказал Гера. – Ни один. Хорошо тянете.

Эгиль, выслушав перевод, кивнул, будто иначе и быть не могло, но я видел, что ему приятно. Он ткнул пальцем в связку, потом на восток, в сторону Хорна, и сказал что-то.

– Говорит: Ильда взяла. Первые. Сама мерила, каждый.

– Каждый, – повторил Гера. – Это она может.

Я посмотрел на волоку. Хорошая работа. Ручная, долгая, кованая, с отверстием, разведённым вручную, сверлом и шабером, и по краю отверстия, если присмотреться, шла еле заметная волна: там, где рука шабера чуть дрогнула.

– Скажи ему. Мы сделаем волоку. У себя. На станке. Отверстие будет круглое, гладкое, без волны. И калёное, ещё твёрже. Год она не сядет. И два не сядет.

Тамми переводил медленно, путаясь на станке и на калёном и показывая руками круг, а где не хватало рук, рисовал пальцем в воздухе. Эгиль слушал, глядя на меня, и когда Тамми дошёл до двух лет, прищурился.

– Говорит: сколько.

Это было то место, ради которого я сюда шёл. Я думал о нём всю дорогу от развалин, по ночам, на своей очереди у огня. Сколько им стоит месяц работы над волокой, если считать уголь, сталь, руки трёх братьев и прут, который они за этот месяц не протянули. Сколько им стоят связки, которые возвращают обратно. Сколько им стоит слух, что Копань тянет под заводскую мерку, который через год разойдётся по всему Кряжу. И сколько стоит нам: час станка, сталь, закалка, а линзу на это тратить не нужно, отверстие Рустам сверлит и разворачивает на токарке.

–