Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Я заплатил. Семён нес сверток под мышкой, прижимая локтем, как будто его могли отнять.

На Стремянной швейцар посмотрел на нас троих, задержался взглядом на Ане и спросил, к кому.

— К господину Лустало.

Зал гудел так же, как в прошлый раз. Лампы, пыль, мешки, глухие удары о ковер. Народу не очень много. У канатов человек десять, на ковре две пары. У стены кто-то выжимал гирю и считал вслух по-немецки. Немецкий язык вообще очень походит для счета.

Жак увидел нас первым. Он стоял у канатов, обернулся и разглядел нас.

— Докто-ор. Мадам.

Он поклонился Ане так, как кланяются в деревне, всем корпусом, и сказал по-французски, быстро и виновато. Что зал — не лучшее место для дамы. Здесь грязно, не прибрано, и одни мужские грубости.

— Не надо прибирать, — сказала Аня по-французски. — Я сяду в углу и не буду мешать.

Лустало шел из своего закутка не спеша, как всегда, в жилете и белой рубахе. Увидел Аню и не удивился, или сделал вид. Подошел, поцеловал руку.

— Мадам. Я не могу вам предложить кресло, у меня их нет. Могу предложить скамью. Вон ту, у стены, она чистая, на ней сидят родители, которые приводят сыновей. Вы, я полагаю, привели мужа?

— Мужа и еще одного человека, — сказал я. — Господин Лустало, это Семён Лутков. Он служит у меня. Я хотел бы, чтобы он позанимался в вашем зале.

Лустало оглядел Семёна с головы до ног так же, как в прошлый раз оглядел меня. Плечи, руки, как стоит. Семён под этим взглядом вытянулся, как перед офицером.

— А он умеет что-то?

— Бороться.

— Вот как. — Лустало не переменился в лице. — Пусть переоденется. Посмотрим.

Аня села на скамью у стены и положила руки на колени. Через минуту про нее забыли все, кроме Жака. Он поглядывал в ее сторону с беспокойством, как на вазу, поставленную на край стола.

Семён вышел из раздевалки в новом трико и в туфлях. Худой, жилистый, с белым рубцом на плече, где его ранили. Рядом с борцами на ковре он выглядел, как сельский учитель среди грузчиков. На него посмотрели без интереса. Лустало сказал что-то по-французски человеку у ковра, коренастому, с бычьей шеей, и тот кивнул.

Сначала Семёна просто взяли в работу. Показали стойку, захват, как здесь принято, попробовали его на ковре в полсилы. Коренастый водил его, как учитель, и Семён слушался, повторял, и было видно, что все это ему не нужно и он это делает из вежливости. Потом они начали потихоньку бороться. Коренастый попробовал его бросить. По-настоящему, не в полсилы. И не бросил, потому что Семён перенес вес тела и бросок не получился.

Вокруг ковра начал собираться народ.

— Еще, — сказал Лустало по-русски.

Коренастый попробовал еще, с другой стороны, и опять ничего. На третий раз он разозлился, полез в захват грудью, но только получилось так, что он шмякнулся на ковер всем весом, и звук был такой, что у стены перестали считать по-немецки.

Стало тихо. Потом кто-то засмеялся, и коренастый, поднимаясь, засмеялся тоже.

— Черт, — сказал он. — Как это ты?

Семён смутился так, что чуть не полез извиняться.

Лустало подошел к ковру. Он не улыбался. Лицо — суровое, и очень.

— Схватку, — сказал он. — Настоящую. Кто хочет?

Захотел рыжий парень, выше Семёна на голову и тяжелее на пуд. Похоже, из приказчиков. Судя по мощным рукам, ходил сюда давно. На ковре стоял уверенно. Они сошлись. Рыжий давил, шел вперед, ловил за руки, и первую минуту Семён только уходил. Потом рыжий вроде поймал Семена, обрадовался, но точно рано, потому что тут же перелетел через него и упал на спину.

Зал загудел. Коренастый хлопал в ладоши, Жак что-то кричал по-французски, и я разобрал только «докто-ор» и «где вы его взяли». Аня на скамье тоже захлопала.

Лустало поднял руку, и стало тише.

— Жиу-житсу?

— Да, — скромно ответил Семен.

— Японец учил?

— Да.

Семен был по-прежнему скромен.

— Я слышал об этой борьбе, — сказал Лустало по-русски, медленно. — В Париже один показывал. Но хуже, чем вы. Приходите. Я буду рад, если вы будете приходить в мой зал. Вы будете учить моих, а мои будут учить вас. Это честный обмен.

— Спасибо, — сказал Семён. Голос у него сел.

Домой ехали втроем на одной пролетке. Семён сидел напротив, со свертком на коленях, и смотрел в темноту. На Невском горели фонари, и шел мокрый снег, который к утру растает.

— Ну что, — сказала Аня. — Теперь вы знаменитость.

— Скажете тоже, Анна Николаевна.

Мы проехали Литейный. Семён помолчал, потом кашлянул и сказал в сторону, в темноту.

— Так это они еще не все видели, что я умею. Там еще душить можно. Руки, ноги ломать. И все такое. Как вы думаете, им это будет интересно?

— Еще как, — помолчав, ответил я. — Как доктор говорю — переломы, это очень интересно.

* * *

В лечебницу я пришел к девяти, и, как всегда, первым меня встретил Рыжик. Он вышел из-за сарая, обнюхал полу пальто и деловито проводил до крыльца. Как будто я никуда не пропадал.

В ординаторской сидели Беликов и Кулагин. Лебедев с утра оперировал, Веденский ушел по делам. Я сказал, что главные мои неприятности разрешились, подробности рассказывать не буду, а работать могу. Хоть и с оглядкой.

— Что вы имеете в виду? — спросил Беликов.

— Обходы с кем-то из вас. Назначения предлагаю, а не делаю. Подписываете вы. У стола стою вторым.

— Разумно. — Беликов надел халат. — Петр Андреевич, возьмите Вадима Александровича с собой.

Кулагин покраснел.

На втором этаже лежало четырнадцать человек. Кулагин шел впереди с ведомостью, Дарья Егоровна сзади, а я посередине и молчал, пока меня не спрашивали. Получалось непривычно. Обычно я говорил первым.

У окна лежала швея с флегмоной ладони. Укололась иглой, ладонь раздуло, пальцы согнуты и не разгибаются, краснота уходит на предплечье.

— Я бы вскрыл, — сказал я. — Сегодня. Разрез по ладони вдоль, дренаж, а потом мазь. Как вы считаете, Петр Андреевич?

Он посмотрел на ладонь, на меня, опять на ладонь.

— Вскроем. После обхода.

Дальше старик с крупозной