Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Ваше благородие, а «пребываю» — это через «е» или через «и»? Ротный писарь говорил — через «и», а писарь у нас грамотный, только пьющий.

— Через «е».

— Через «е», — повторил Ерёмин и вывел, высунув кончик языка. — «Пребываю в добром здравии, чего и вам желаю». Матка любит, чтоб красиво… Ваше благородие, а вон там рельсов нет.

Рельсов не было: сажен на десять путь лежал голый, одни шпалы, как рёбра у дохлой лошади, и дрезина встала, не доехав до края. Работали здесь не взрывом, а руками и знали, что делают: накладки сняты, болты унесены, костыли выдернуты, на шпалах свежие задиры от лома, а рельсы лежали под насыпью в бурьяне, аккуратно, рядком, как сданный инструмент.

Крылов опустился на корточки там, где земля у шпал была вытоптана.

— Вчерашние. Обувь мягкая, не сапог. Шесть-семь человек. — Он поднял голову и посмотрел вдоль насыпи на юг. — Ушли туда. Это вижу. Дальше не вижу.

— Дальше посмотрим ногами. Ерёмин и ты, — я кивнул солдату постарше, с седой щетиной, — при дрезине. Глядеть во все стороны. Крылов, со мной, и ты тоже.

Шли по шпалам, Крылов чуть впереди и сбоку, солнце било в глаза. Гаолян по обе стороны насыпи стоял неподвижно, хотя ветер был: я чувствовал его на мокрой шее. Второй разрыв оказался выше по уклону, почти в версте от первого, и был сделан той же рукой. Следов здесь было больше, и одна натоптанная дорожка уходила с насыпи налево, в гаолян, на восток.

— Не нравится, — тихо сказал Крылов. — Тихо больно.

Кто-то рассчитывал, что мы провозимся с починкой долго, а он всё это время будет на нас смотреть. Мы пошли назад быстро, но не бегом. Дрезина стояла у первого разрыва, Ерёмин сидел на ней с винтовкой на коленях и опять писал. Нам до неё оставалось полсотни шагов, когда фонарь на передке звякнул и слетел с крюка. Звук выстрела пришёл следом, справа, с востока.

Мы побежали. Вторая пуля ударила в рычаг дрезины, и железо загудело, как вагонный буфер под кувалдой.

* * *

— На рычаг! — заорал я. — Все на дрезину! Назад, вниз!

Крылов и седой солдат навалились на коромысло, младший вскочил на платформу последним. Дрезина дёрнулась неохотно, как сонная лошадь, и пошла назад, к Каменному. Ерёмин упал плашмя на доски, первым делом сунул письмо за пазуху и только потом взялся за винтовку.

— Ерёмин, бей, где стебли качнутся! Патроны не жги! — Я лёг на край платформы, к педали тормоза: рычаг качать я не мог, а давить ногой плечо не мешало. — Крылов, качать! Ты, — это младшему, — вперёд гляди, по ходу! Что на рельсах — ори! Тормоз мой!

— Есть. — Крылов говорил тихо и вежливо, будто я попросил передать соль. — Держитесь, пожалуйста, ваше благородие.

Пуля чиркнула по платформе у моего колена и выбила щепу, ещё одна прошла над головой с тугим шмелиным звуком. Ерёмин стрелял лёжа, передёргивая затвор, и после каждого выстрела ругался и смеялся — зло, сквозь зубы, совсем не так, как смеялся вчера под вагоном.

— Ах вы, мазилы… — Выстрел. — Ах вы, раззявы, чтоб вам ни дна ни покрышки… — Выстрел и смех. — Гляди, ваше благородие, присел один! Присел, родимый!

Дрезина разгонялась: уклон, почти не видный глазу, теперь работал на нас, стыки стучали всё чаще, и гаолян, из которого били, отползал назад. Выстрелы пошли реже, потом совсем редкие, потом пули перестали долетать.

— Не качать! — крикнул я. — Сама идёт!

Они отпустили рычаг, и он ходил вверх-вниз сам, с тихим скрипом, а у самой оси на железе блестела свежая вмятина. Впереди показалась южная горловина, и на такой скорости дрезину на стрелке сбросило бы с рельсов, как ребёнка с качелей. Я давил на педаль помалу, колодка завизжала, дрезина сбросила ход, качнулась на стрелке и прошла. У горловины стоял рыжебородый мастер, а за ним человек пять путейцев с ломами.

Дрезина встала. Ерёмин сел, достал письмо и разгладил его на колене.

— Целое, — сказал он с облегчением. — А «пребываю» я через «е» написал, как вы сказали. Если писарь спросит, я на вас сошлюсь.

Все были живы. Крылов прятал в рукав ободранный о рычаг палец, седой солдат привалился к коромыслу и икал.

— Что там, Михаил Викторович? — спросил мастер. Значит, это и был Петров.

— Два разрыва. Первый в версте с небольшим от горловины, второй почти в двух, выше по уклону. Рельсы сняты и лежат под откосом, накладки и костыли унесены, шпалы целы. Следы свежие, человек шесть-семь. Из гаоляна с востока бьют по всякому, кто подойдёт.

Петров помолчал, переваривая, и погладил ключ на поясе, будто у ключа просил прощения за то, что сейчас скажет.

— Рельсы на платформах есть. Накладок хватит. Людей мало. А днём под этим гаоляном работать — только хоронить.

— Значит, не днём.

Он посмотрел на меня долго, но ничего не сказал.

— Михаил Викторович, — позвали сверху.

Белов стоял на подножке паровоза, который дымил за складом, у снарядных вагонов.

— На два слова. В будку.

Я поднялся в будку. Белов зашёл следом и закрыл дверь; помощника и кочегара он, видно, услал заранее. Было жарко, пахло горячим маслом и сырыми дровами. Белов долго тёр ветошью медный кран, который и так блестел, потом положил ветошь на полку уголком к уголку.

— Вчера, Михаил Викторович, я вам что сказал? Люди у вас в промежутке, а стяжка под натягом. Другой бы на меня наорал, я такого за двадцать лет наслушался, — он говорил медленно и тихо, без всякого ворчания, и от этого было хуже. — А вы спросили: какая помеха, одна, по делу. И через пять минут прибегаете к будке: подай на хвост, на сжатие, и встань. Помеху мою сняли, а меня не переорали. Стяжку Петров отдал, это его ремесло, тут я ничего не говорю. А горящий хвост на его же тормозе упором взять, людей до подачи вывести да встать сбоку у рампы, где мне вас из будки видать, — это машинист придумает, а не пехотный поручик. Я из будки глядел: вы, пока Петров шапкой не махнул, рукой не шевельнули. И ещё вы мне сказали: «Держи её на тормозе». Её.

Гриневичу хватило бы