Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Больше он про деда ничего не сказал, и я не спрашивал. Ехать на съезд надо было мне, это было ясно и без него. Хёгни будет там, Тург со своим столом, Хорновы, если приедут, и те, кто про нас только слышал. А решать там будут, чья мера на рядах.

У щитка я сказал, что еду. Со мной Славик, потому что мера его и тетрадь его. Гера сказал, что тоже едет, и, когда я спросил зачем, сказал, что Хорновы приедут, а Хорновы без Геры, сказал он, это неправильно. Саныч от печки засмеялся. Славик записал троих.

Разговорник Стас читал ночами.

Имперская половина у него шла почти сама: буквы были Ларнины, те, что мы учили по вечерам, только печатные, чёткие, без писарских завитков, и слова в них стояли такие, что Стас читал их вслух, по слогам, и половину понимал раньше, чем дочитывал. Дворфья половина шла хуже. Там он сверялся со своим блокнотом, со словами Тамми, и каждый раз, когда находил в книге слово, которое Тамми писал ему на доске, хлопал по колену.

– Наль, – говорил он. – Уголь. Тём, тут наль. Ровно как Тамми писал.

Через два вечера к нему подсел Гера.

– Найди мне, – сказал Гера тихо, чтобы не слышал Саныч у печки. – Одно. Как по-ихнему сказать… ну. Это.

– Что это?

Гера покраснел.

– Ну это. Что говорят. Когда хотят, чтобы человек… чтобы с тобой… ну ты понял.

Стас понял. Полистал. Полистал ещё. Потом долго водил пальцем по оглавлению.

– Гер. Тут такого нет.

– Как нет?

– Купеческий же. – Стас показал. – Тут вот что. Сколько стоит. Это дорого. Товар плохой. Я дам половину. Где постоялый двор. Где отхожее место. Лошадь хромает. – Он перелистнул. – Я жду денег до осени.

Гера подумал.

– Это дорого оставь. Пригодится.

От печки Саныч сказал, что это слово Гере пригодится с первого дня, и Гера на это ничего не ответил, только покраснел ещё больше.

Ларни сидел за тем же столом, над своими листами, и, по-моему, всё слышал. По его лицу этого видно не было.

На третий вечер к столу с разговорником подсел Ларни.

Дворфью половину он читал вслух, медленно, по слогам, и Стас за ним повторял, и выходило у Стаса похоже. Гера слушал, слушал, а потом спросил, нет ли там валенок.

Валенки там были. Ларни нашёл строку, прочитал слово вслух, и это было то слово, которое Тамми зимой выводил на доске для Геры и которое Гера тогда так и не выговорил: не то чих, не то кашель.

Гера повторил. Не вышло. Ларни сказал ещё раз, медленнее, по слогам, и показал на горло, где у дворфов это слово начинается. Гера повторил, держась за горло.

На восьмой раз Ларни кивнул.

– Вот. – Гера сел прямо. – В Копани скажу. В следующий раз. Им.

– В Копани тебя и так знают. Ты там на ноги показывал.

– Показывал. А теперь скажу.

Гонец приехал на шестой день после Гриши, к вечеру.

Эльф, на сером коне, в тёмном плаще с серебряной нитью по краю, той же, что была у Лаэрнаэля, когда он приезжал с заказом. Держался он ещё прямее Лаэрнаэля, хотя прямее, казалось, было некуда. Во двор он не въехал. Остановил коня у ворот, на траве, у самого среза асфальта, спешился и ждал, пока я подойду.

Гера, разглядев его от пресса, сказал вполголоса, что этот, видно, Лёхин, и что его надо звать как-то по-другому, а то два Лёхи будет много. Стас сказал ему потом подумать.

Гонец посмотрел на опору, на Гошу. Потом на горн, на Ларни. Потом на меня.

– Артём Ковалёв, – сказал он.

Слова у него шли по одному, с паузами, и каждое вставало на своё место. Я понимал его сам, слово в слово. Стас встал рядом и переводил мне в ухо смысл.

– Те, кто читает описи выше управы, и кто осенью через Лаэрнаэля ан Тоурина, носящего ныне серебряную нить, просил у тебя сто светильников, одинаковых, к весне, и получил от тебя слово, что к весне, – гонец сделал паузу, – получили весть, что весна пришла. Сие известно и им. И потому те, кто просил, желают принять просимое не через управу и не через писаря. Желают принять сами. Из твоих рук. В долине. После того как в Бочках отсидит весенний съезд и разъедутся те, кто на нём сидел.

Он замолчал.

– Он говорит, – начал Стас мне в ухо и остановился. – Тём. Она сама едет.

– Я понял.

Гонец ждал. Я смотрел на него и думал о ста пластинах на ветоши у станка, тёмных, ненаполненных, о плите, которую каждую ночь приходится вынимать из-под котла, о том, что у нас нет ни одной комнаты, куда можно посадить кого-то выше Лаэрнаэля, и что у Саныча в бытовке один рукомойник на шестерых, и тот с трещиной.

– После съезда. Будем ждать.

Гонец наклонил голову.

– Сие добро, – сказал он. – Сие я донесу.

Он сел на коня и уехал по тракту на юг, не оглянувшись.

Мы стояли у ворот. Саныч вышел из бытовки, вытирая руки полотенцем, и спросил, чего хотел.

Стас ему сказал.

Саныч постоял. Посмотрел на бытовку, на рукомойник у двери, на мостки, на лужу у крыльца, в которой сидел ржавник, на трубу. Потом на меня.

– Сынок, – сказал Саныч. – У нас умываться негде.

Рустам, который стоял у ворот цеха и слышал всё, посмотрел на рукомойник у бытовки, на трещину по его боку, залитую смолой ещё зимой.

– Сделаю.

– Что сделаешь?

– Рукомойник. – Рустам подумал. –