Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya
Последнюю строку он подчеркнул.
– Это что значит? – Я говорил шёпотом.
– Это значит, что про реку спросят ещё. – Славик не поднял головы. – Только не здесь. И не он.
Гера в темноте перевернулся на бок, ко мне.
– Тём. Отец её летом приедет.
– Слышал.
– Смотреть. – Гера помолчал. – Это ж он меня смотреть.
– И болты.
– Болты я ему сам покажу. – Он подумал. – Каждый десятый мешок. Пусть меряет.
Больше он ничего не сказал и, кажется, наконец уснул. Я лежал, слушал храп бород и думал про реку.
Утром ряды открылись снова, и, пока Торке запрягал, мы со Славиком стояли у Тургова стола: Славик, как обещал, тихо, без свидетелей, говорил Тургу про рассохшийся локоть.
Дреск шёл через ряды к воротам. Писарь нёс за ним стул. Перед Дреском расступались, и он подошёл к Тургову столу сам.
Тург увидел его и замолчал на полуслове. Вокруг стола стало тихо.
Дреск положил на сукно монету. Марку.
Тург посмотрел на марку, на Дреска и, ничего не сказав про полторы, подал ему скобу. Нашу. С кружком и чертой.
Дреск взял её левой рукой, обожжённой. Писарь подал ему из-за пазухи палец, свой, медный, тёмный от рук, стержень с насечками в две ладони. Дреск приложил стержень к скобе и долго смотрел, держа обе вещи у глаз. Черта к насечке.
Сошлось до волоса. Я видел это со своего места.
Дреск опустил стержень, отдал его писарю, а скобу положил к себе в карман.
Потом повернулся и нашёл меня глазами, хотя я стоял за спинами.
Подошёл. Остановился в шаге. Смотрел он на меня так же, как в Вагге, не моргая.
– Внуку скажи, – сказал Дреск. – Сошлось.
И ушёл через ряды, к воротам, не оглядываясь. Писарь со стулом пошёл за ним.
Тург проводил его глазами до ворот. Потом взял с сукна марку, которую оставил Дреск, повертел, попробовал на зуб и, не говоря никому ни слова, прибил её гвоздём к краю своего стола, сбоку, где видно с ряда.
Скобу Дреск унёс с собой.
Глава 24
До самого моста ехали молча. Торке на передке говорил что-то сыну, сын отвечал односложно, телега стучала по имперскому камню, и Гера сидел на бочонке, на котором теперь не было извести, и смотрел назад, на юг, пока Бочки не скрылись за холмом. Славик всю дорогу держал на коленях сумку с бумагой Хорна и не открывал тетрадь ни разу, и это было на него не похоже.
У моста он её всё-таки открыл.
– Тём. Мы сегодня ничего не продали. Ничего не купили. Ни одной марки. – Он полистал. – А заработали больше, чем за месяц.
– Чем заработали?
– Записано, – сказал Славик и закрыл тетрадь. – Что записано на съезде, то до осени никто не тронет. Гриша сказал.
Саныч ждал у ворот, как ждал весной, с кружкой. Увидел телегу, поставил кружку на столб и пошёл навстречу, не торопясь.
– Ну?
– Записано, – сказал Гера раньше меня.
Саныч посмотрел на него, на Славика, на меня и кивнул. Слово ему, видно, всё объяснило.
Первым делом, ещё до ужина, я пошёл к горну.
Ларни бил. Горн гудел, болванка на наковальне светилась жёлтым, и он докончил её, как всегда, в два удара, и только тогда опустил молот и посмотрел на меня. Про съезд он не спросил. Он ждал.
– Дед был. Сказал три строки. Гора, рука, река.
– Три, – повторил Ларни.
– Хёгни ответил за гору. Торке за дракона. Ильда показала печать. Реку съезд не взял, сказал, не его право.
Ларни кивнул и положил клещи на край горна.
– Утром он купил у Турга скобу. Нашу. За марку. Приложил к ней свой палец, медный. Сошлось до волоса. Скобу взял себе. – Я помолчал. – Потом подошёл ко мне. Сказал: внуку скажи. Сошлось.
Ларни стоял и смотрел на горн. Болванка на наковальне остывала, из жёлтой становилась красной, потом тёмной, и он её не трогал.
– Своим пальцем?
– Своим. Писарь подал.
– Палец у него от прадеда. – Ларни взял клещи, поднял остывшую болванку и сунул обратно в угли. – Он им сто лет мерит. Им одним.
Больше он ничего не сказал. Раздул мехи, дождался, пока болванка снова пожелтеет, и ударил, и я пошёл к щитку, а за спиной у меня молот стучал в прежнем такте, без сбоя, до самой темноты.
За ужином я рассказал всё по порядку. Стас слушал, не перебивая, и на строке про руку отложил ложку. На словах старшины съезда, что маг ли у нас, нет ли, съезду не видно, он хмыкнул и снова взял ложку. Рустам дослушал до конца и сказал одно слово: хорошо. Пока нас не было, Стас начал третье писало и написал половину нижнего слоя, а Рустам выточил из бронзы новые втулки на колесо, потому что старые, сказал он, на воде начали петь.
Через два дня, как обещал, пришёл Хёгни, пешком, с ломом за поясом. Дверь конторки, где в ящике лежали писала, Стас, увидев его в воротах, закрыл на крючок, как закрывал теперь при каждом чужом.
Постоял у ворот, огляделся