Наталья Болдырева - У обелиска (сборник)

– Можете продолжить, господин управляющий, – заметил Эккехард.

– Вдруг вы превратитесь в черта, господин барон? – дрогнувшим голосом попытался пошутить Рольф. – Не встречал ни одного человека, кто бы не боялся мертвецов. Не говоря уже о мальчиках.

Он перекинулся взглядом со сторожем, и тот, соглашаясь, кивнул.

– А вы рискните, – предложил Эккехард. – Но почему я должен бояться собственную мать, которая любила меня?

– Да, действительно…

Управляющий, силясь улыбнуться, опустил руку.

– Перекреститесь! – приказал Эккехард тоном, который не подразумевал возражений. – Не хочу, чтобы в округе пошли глупые разговоры.

Рольфа снова прошиб пот. Но он выполнил приказ вместе со сторожем, едва сдержавшись, чтобы в конце знамения не зажмуриться. Эккехард посмотрел на обоих и вышел из склепа. За ним спешно выбрался управляющий, желающий лишь одного – поскорее оказаться дома.

– А вы, господин барон? – произнес сторож, закрыв решетку на входе в склеп.

– Что? – мальчик обернулся.

– Вы – почему не осенили себя знамением?

– Я не верю в бога. Его не существует. Как не существует рая и ада.

– Господин барон! – Рольф всплеснул руками. – Что ваш учитель философии вбил вам в голову? Надо гнать этого проходимца в шею!

Ему показалось, что, говоря это, он нашел наконец рациональное объяснение происходящему, но тут сторож задал вопрос:

– Зачем же тогда было тревожить мертвую? Забирать из гроба эти вещи? Отрицая существование бога, вы отдаете дань суевериям?

– Заткнуть старику рот? – спросил один из сидевших на плече чертей.

Управляющий посмотрел на мальчика, и ему показалось, что сейчас произойдет нечто непоправимое и ужасное.

– Господин барон, а не Урсула ли вам это рассказала? Помню, она вечно рассказывает какие-то страшные сказки и байки.

Он заметил, как на лице Эккехарда мелькнуло легкое удивление. Выражение и взгляд мальчика смягчились.

– Да, Урсула мне сказала, что так нельзя. Нельзя у покойной оставлять вещи и изображения живого, – с готовностью согласился он.

– Глупая кухарка! – возмутился Рольф.

Сторож неодобрительно покачал головой.

– Спокойной ночи, господин барон, – пробурчал он под нос.

– И вам того же.

Сторож направился в свой домик. А управляющий и Эккехард к поместью.

– Твой слуга кое-что чувствует, – заметил Роттер. – До сих пор трясется.

– Это пройдет через несколько дней. Но последите за ним на всякий случай, – мысленно произнес Эккехард.

На следующий день он приказал принести газеты за последний месяц, полистал, останавливаясь лишь на самом важном.

– Следуешь совету почившего дядюшки-коммуниста? – поинтересовался Шварцер с усмешкой, обнажив зубы-иглы.

– Неплохой был совет, – Эккехард пристально изучал портрет одного политика, который, как ему казалось, походил больше на оперного певца. – Ты прав. Скоро будет война.

Октябрь, 1944 год

Черный дым от городских пожарищ поглотила ночь. В горле унтер-фельдфебеля Ульриха Штайнберга першило от гари и мелкого пепла. Ему казалось, что мрак, содрогающийся от взрывов, обрел плоть, превратился в живое опасное существо, притаившееся среди руин. Что на него глядит та самая бездна, про которую писал Ницше. Но тот провал, та пропасть, которая была внутри самого Ульриха, заставила перебороть страх и обернуться к реке. Висла, несмотря на неспокойную ночь, походила на обсидиановое зеркало. Еще пару часов назад водная гладь была такая же, как безоблачное небо, – темно-синее, по-осеннему глубокое. Как взор Мартуши – зовущий, но в то же время непреклонный.

Вода камень точит. Медленно, столетия. Ничто более не способно его разрушить. Ульрих считал, что он – камень. И все же один взгляд польки разбил его точно так же, как артиллерийские орудия разбивали стены Варшавы. Раньше унтер-фельдфебель думал, что существует лишь долг, а потом что-то сломалось в душе, внезапно спала пелена – не только с глаз, с сердца. И вот он стоит на берегу Вислы, вздрагивая от взрывов, на которые давно уже не обращал внимания, и размышляет о том, что было бы, если б войны не случилось или она быстро закончилась. Мрак отступал. В воображении Ульриха рисовался бескрайний цветущий луг: травы стоят по пояс, их аромат пьянит, под босыми ногами ощущается приятная утренняя прохлада, навстречу ему в белом платье, сияя в солнечном свете, бежит счастливая Марта. Русая коса расплелась, и волосы, как знамя красоты и женственности, развевает ветер.

Ульрих горько улыбнулся. Да, она могла бы быть такой. Счастливой, беззаботной, не познавшей ужасов войны. Но он любил ее и другую – измученную, полуголодную, с душой, раны в которой уже не заживут никогда. Любил, но заполучить не мог. Взгляд польки ра-зил лучше штыка, убивая его решительность. Ульрих смирялся на какое-то время, копил злость, которую обычно срывал на подчиненных. Это продолжалось так долго, что изматывало не хуже, чем накалившаяся обстановка. Сначала приказ об отступлении. Потом проклятое восстание. Если бы не оно, Ульрих уже давно был бы на пути в Германию, увозил бы с собой Марту. Но приказ взбешенного сопротивлением поляков фюрера заставил войска остаться. А затем прибавились новости о Красной Армии, вошедшей в варшавские предместья.

Ульрих очнулся от воспоминаний, едва не позабыв, зачем он здесь. Бережно вынул из кармана мундира маленькую плоскую шкатулку. На ней не было замка. Любопытство так и подмывало открыть ее и посмотреть, что внутри. Но он обещал Мартуше этого не делать. Что есть сил он швырнул шкатулку подальше в реку. С плеском она шлепнулась в темные воды, по глади пошли круги. Унтер-фельдфебель почувствовал облегчение и тут же насторожился. Там, где упала шкатулка, воды Вислы засветились сине-зеленным, потусторонним. Ему стало жутко. В прозрачной толще реки мелькнуло обнаженное женское тело, чешуйчатый хвост. Из воды показалась голова и рука, сжимающая шкатулку. Палец прижался к синим губам, приказывая молчать. Через миг русалка исчезла в водах Вислы. Свечение угасло. Ульрих стащил с себя очки, принялся протирать стекла, все еще отказываясь верить в увиденное.

Его мысли вернулись к Мартуше. Теперь она ему представлялась светлой волшебницей. Он опять замечтался. В себя его привел взрыв. Часть берега обвалилась, земля посыпалась в воду.

Неотступающая тень войны кляксой легла на светлое видение, поглотила его. Штайнберг снова оказался наедине со мраком. Где-то там, на восточном берегу, в такой же непроницаемой темноте, окружающей Ульриха, всего в десяти километрах затаились большевики, ожидая приказа форсировать реку. Но сейчас унтер-фельдфебель боялся не их. Только одного врага, которого ему необходимо было разыскать на этом берегу. Но враг нашел его сам.