Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Свита на асфальт не заходила. Ни один. Ходили вдоль среза, по траве, смотрели на нас, на опору, на трубу, и заходить не заходили.

Возок так и стоял, где встал, задним колесом на камне.

Колесо его осматривал возничий, эльф постарше, с проседью в хвосте, и с ним ещё двое. Осматривали долго. Лаэрнаэль подошёл к ним, послушал, потом пошёл к нашим воротам. До среза дошёл и остановился.

Через срез он заговорил со мной сам.

– Обод. Железо по кругу колеса. Лопнуло там, где его когда-то сводили. Ехать на нём надобно до кузнеца в Бочках, и от Бочек обратно. Сие два дня.

– Дайте колесо, – сказал Гера.

Лаэрнаэль посмотрел на него.

– Колесо дайте. – Гера показал на горн через двор. – У нас кузня. Чего два дня.

Лаэрнаэль перевёл глаза на меня. Я кивнул.

Колесо сняли эльфы, сами, и подкатили до среза. Дальше катить не стали. Гера перешёл срез, взял колесо у возничего и покатил его к горну, по асфальту, по мосткам, в валенках, и возничий шёл за ним до самого края асфальта и там встал.

Колесо было большое, мне по грудь, с резными спицами, тёмными, лаковыми, и с железным ободом по кругу, в палец толщиной. Обод лопнул в одном месте, поперёк, и концы разошлись на ноготь. Видно было, где его сваривали раньше: там железо было толще и темнее, и шов шёл криво.

Ларни посмотрел на обод и на шов.

– Сводили плохо.

– Сведём хорошо?

– Сведём.

Обод сбили с колеса вдвоём. Рустам подбивал его зубилом снизу, Гера сверху кувалдой, по кругу, по кругу, и обод сходил с дерева нехотя, по пальцу. Спицы под ним были потемневшие от железа.

Сваривали в горне, по-дворфьи. Ларни разжёг сильнее, положил концы обода в угли, внахлёст, и, когда они стали белыми и затрещали, выхватил клещами и кинул на наковальню, и Гера ударил. Раз, второй, третий, Ларни поворачивал, Гера бил. Сыпались искры. Ларни посыпал шов чем-то из горсти, песком, и снова в угли, и снова на наковальню. Шов сошёлся. Гладким он не вышел, но держал: Ларни уронил обод на камень, и обод зазвенел целым звоном.

Насаживать его надо было горячим.

Обод на холодном колесе меньше колеса. Горячий растёт. Надел горячим, облил, и он садится и держит дерево так, что не сдерёшь. Это я знал, и Рустам знал, и Гера тоже, но знать и сделать было разное.

Обод в горн не влезал. Ларни грел его по куску, поворачивая. Пока грелся один край, другой остывал. Когда Гера с Рустамом выхватили обод клещами и кинули на колесо, лежавшее на земле, обод сел на треть и встал. С одной стороны он был красный и лёг на дерево, а с другой тёмный и не лез. Дерево под красным задымилось.

– Снимай! – крикнул Рустам.

Снимали с руганью. Гера бил снизу, Рустам тянул клещами, обод соскочил, и на светлом лаке спиц осталась чёрная полоса.

Возничий у среза видел всё. Он постоял, потом снял плащ, отдал его кому-то из своих и перешёл срез. Первый из свиты, кто ступил на асфальт после неё. Дошёл до горна, посмотрел на обод, на колесо, на нас. Говорить с нами он не стал. Нагнулся, взял из кучи у горна горсть угля и высыпал её на землю, во дворе, на голую землю у мостков. Потом ещё горсть, рядом. Потом показал рукой круг, большой, в колесо, и в этот круг, на землю, ладонью: сюда.

– Костёр кольцом, – сказал Рустам. – По всему ободу сразу.

Возничий кивнул, хотя слов наших не знал.

Угля Ларни нанёс два ведра. Выложили кольцом, по земле, в ширину обода. Обод положили на угли. Ларни раздул угли мехом, снятым от горна, Гера махал куском брезента, и обод грелся теперь весь разом, по кругу, и краснел весь разом, тёмно, потом светлее. Возничий стоял рядом на корточках и смотрел на цвет. Когда он поднял руку, Рустам и Гера подхватили обод клещами с двух сторон и кинули на колесо.

Обод сел. Сразу, весь, до самого низа, с шипением, и спицы под ним задымились.

– Воды!

Славик уже стоял с ведром. Вылил. Гера вылил второе, Стас третье. Пар ударил вверх белым, дерево зашипело, обод почернел и затрещал, садясь.

Когда пар разошёлся, возничий постучал по ободу костяшкой. Обойдя колесо, постучал ещё в трёх местах. Потом выпрямился и сказал Гере одно слово, по-своему. Гера не понял, но кивнул.

Колесо Гера сам откатил к срезу, через весь двор, и там отдал. Чёрная полоса на лаке осталась, и возничий провёл по ней пальцем и ничего не сказал.

Пиво ему понёс Саныч. Славиково, из того бочонка, что Саныч ещё весной звал молодым. Возничий взял кружку у среза, понюхал, выпил медленно, до дна, подумал и сказал что-то, отдавая.

– Чего он? – спросил Славик.

Стас послушал, как тот повторил.

– Говорит, ещё.

Саныч забрал кружку, посмотрел на эльфа с уважением и пошёл наливать.

Пока возились с ободом, у одной из эльфиек на лугу оборвалась пряжка на ремне вьюка. Эльфийка была в сером, лицом старше прочих, насколько у эльфов бывает старше, и через плечо у неё висела сумка, из которой пахло травой даже от горна. Пряжку она принесла к срезу сама и держала на ладони, не зная, кому отдать. Рустам взял, ушёл к токарке и через десять минут вернулся с новой заклёпкой на месте старой.

– Благодарю, – сказала она, глядя на пряжку.

– Не за что, – сказал Рустам, глядя туда же.

Она ушла к шатрам. Рустам вернулся к колесу.

Иллеан всё это время стоял у среза.

Стоял он в стороне от возничего и от прочих, один, с лупой на шнурке, и смотрел не на обод. Смотрел он на горн, на Ларни, на его руки, когда тот сыпал